Только подумай, за что мне такое счастье —
Угол иметь в лесу и письменный стол
И наблюдать, какие певчие страсти
Держит в зелёных объятьях берёзовый ствол.
Сосны скрипят, как птиц перелётных снасти,
И серафический слышится мне глагол.
Время делю я всего на четыре части
Года: мне страшен вечности произвол.

Вряд ли б смогло по истории сдать экзамен
Дерево, даже пригодное для икон.
По-настоящему прошлому верен камень —
В память свою как человек влюблён.
Памяти опыт, как всякий опыт, печален —
Больше от следствий не жду никаких причин, —
Нет ничего свежее древних развалин,
Нет ничего древнее свежих руин.

Крошево дня вкруг памятных мест, а ночь-то
В мраморном крошеве звёзд. Под летнюю сень
Сведенья эти приносит мне птичья почта,
Хоть воспеваю только наглядный день.
Господи Боже, спасибо Тебе за то, что
Угол мне дал в лесу и письменный пень.

Не минуй мои ворота, заходи, я накормлю,
                Даже водкой напою,
                даже песенку спою
Про Содом тот многогрешный, тот, который так люблю,
        Что никак я не спалю
                память бедную мою.

Там была я при воротах виноградною лозой, —
                        Лунной ягодой светясь,
                        я над ангелом вилась
И пред дьяволом стелилась. Но Господнею грозой
                        Не спалилась, а спаслась,
                        стражей втоптанная в грязь.

След от праведника глубже, чем от гневного огня, —
                        И от лужи до песка
                        шла я многие века.
Но по городу Содому, где сгорела вся родня,
                        Одинокая тоска
                        хуже камня у виска.

Нет, минуй мои ворота, не заглядывай в мой дом,
                        Где я разумом больна
                        от навязчивого сна.
А Содом стоит на месте, хоть оброс железным мхом,
                        Да стеклом из-под вина,
                        не допитого до дна.

Кажется, живу я по привычке
На подобие часов.
Но когда меж птичьих голосов
Пролетает голос электрички,
Вижу, как в проходах поездов,

В тех вагонах, где не слишком густо,
Порывая с ремеслом,
Нищенство становится искусством
И играет времени излом,
Где горит без пламени Содом.

Кто имущий здесь, а кто убогий
С жуткой былью на устах ? —
И не важно здесь, что бард безногий,
В тамбуре был на своих ногах
И затаптывал табачный прах.

Кто не знает про суму и посох?
Но вот этот, этот на колесах
Одного народа театр
Вышибет из глаз твоих раскосых
Не слезу уже, а едкий натр.

Кто проситель здесь и кто даритель?
Что есть — почва, что — сума?
Неужели я — сторонний зритель,
И меж птиц, поющих задарма,
Не схожу ни с ритма, ни с ума?

Начинается хоровод
С танца маленьких лебедей.
Веселись, содомский народ,
В трубы дуй, в барабаны бей!

Веселись, безоглядный люд,
Скоморошьи маски надень,
Будет в небе тебе салют,
Будет память на чёрный день!

В паре с бабой баба идёт,
А мужик идёт с мужиком,
В волосах серпантин цветёт
Наркотическим лепестком.

Веселись, народ, веселись,
Что ещё остается нам?
Разойдись, народ, разойдись,
Разойдись по своим шатрам!

Где стена крепостная и где глашатая медь?
Где озёрная отмель и цитруса позолота?
Оглянувшись на прошлое, можно окаменеть,
Как случилось совсем недавно с женою Лота.

От всего Содома остался столп соляной, —
То ли городу памятник, то ли Господней воле.
Получается, — взгляд назад может стать виной,
А одна слеза — может стелою стать из соли.

Человечеству страшный пример подают небеса, —
Так разрушена Троя и взорвана Хиросима.
Да и где пограничная, собственно, полоса
Между тем, что прошло, и тем, что проходит мимо,

Между тем, что проходит, и тем, что ещё грядёт?
Разве лучше содомских грядущие горожане?
Неужели на семьдесят градусов поворот
Головы неповинной — великое ослушанье?

Я греховней супруги Лотовой в тыщу раз —
Но вопросы мои заметут, как следы на дороге, —
А куда не скажу — на обочинах автотрасс
Дьявол в смокинге чёрном и ангел в лиловом смоге.

В рюкзачок впихнула я манатки,
Погасила лампу в коридоре
И ушла из дому без оглядки.
За спиною полыхало море
И земля пожаром нефтяным —
Тенью от него стелился дым.

Я была служанкой в доме Лота,
(Но об этом умолчал историк),
Лот мне указал не на ворота,
А на сточный выход через дворик,
Я же, вылезшая из дерьма,
Не сошла ни с тропки, ни с ума.

Да, я уходила без оглядки
На людские вопли, что надсадней
Треска брёвен и кирпичной кладки.
Чем правдивей, — тем невероятней:
Дым один шёл впереди меня
В неизвестность нынешнего дня.

И сейчас, склонясь над мемуаром,
Ни одной строкой не поперхнулась,
Только дым, отброшенный пожаром,
Тенью стал и совестью моей, —
Я на город свой не оглянулась,
Я содомских грешников грешней.

Память — горящая спичка в соломе,
Но на соломе давно мне не спится, —
                              Ужасы снятся.
Падшие ангелы в новом Содоме,
Если не воры и не убийцы, —
                              Сущие агнцы.

Боже, почто обратил ты в уголь
Город, которым не правили воры
                              Или убийцы?
— Чтобы твой ужас не шёл на убыль! —
Звёздные мне отвечают просторы
                              Голосом птицы...

А серафим с обгорелой ключицей
Водит по воздуху, как по странице,
                              Пальцем увечным:
Бог увидал, что пожар — не в науку,
И заменил Он мгновенную муку
                              Трепетом вечным.

В мелкий дождик Илья-пророк облака на днях истолок —
Дождь идёт, толчёным стеклом освещая мой потолок,
Или то хрусталь над столом третьи сутки уже горит,
Или сплю я бредовым сном, но блестящим, как антрацит.

Кем-то брошен на мой порог умирающий голубок —
Чёрным углем из под крыла кровеносный мерцает ток.
Нет, не голубь, — я умерла, нет, не вестник, а я мертва!
Бьёт и дождик в колокола, что желанная весть жива.

Даже дождик наискосок — сну безумному поперёк —
О спасенье благовестит!.. До весны ещё долгий срок —
Ещё осень нам предстоит, ещё будет зима навзрыд
Завывать над одной из плит, где содомский мой сон зарыт.

Он:

Дорогая, ты время и место перевираешь,
Очерёдность событий и города,
В пригороде Содома заранее открываешь
Ещё не рождённым волхвам свои ворота.

Неужто факт и число ничего не значат?
Неужто вымыслу вовсе удержу нет?
Неужто мифы твои с Клио судачат,
Перемежая с Ветхим Новый Завет?

Не забегай вперёд на тысячелетья,
А вспоминай подробности. Впрочем, ты
Упредила в прошлой записке советы эти
Не без присущей тебе затейливой прямоты:

"Услышав эхо колокола в посуде,
Я точно помню — с какого пригорка звон,
А вспоминать не значит ли, что, по сути
Памяти ты лишён"?

Она:

Жизнь удлинилась, строку разогнав,
Дыхание сократив.
Более факта, ты полностью прав,
Меня привлекает миф.

Вышел Иона из чрева кита,
Где за трое суток продрог.
Я отворю ему ворота,
Пускай отдохнёт пророк.

Бельё просушу, напою вином
Мускатным, густым на вкус,
Пусть он забудется вещим сном
Длиною в китовый ус.

Пусть снятся ему трое суток Христа.
Этот же самый срок
Провёл Иона во чреве кита
И Воскресенье предрёк.

Ах, мой пастырь, у правды много обличий,
То — голубкой белеет, то алой розой
Расцветает, то глазом становится бычьим,
Наливаясь ревностью и угрозой,
То прикидывается лисою домашней,
То царапается хуже кошки дикой,
То насущным хлебом желтеет на пашне,
То судьбу обвивает, как повиликой.
Всех обличий правды счесть невозможно,
Как людских добродетелей и пороков
Счесть нельзя. И о ней говорить осторожно
Не хочу, ибо ты — один из пророков
Той земли, чей Содом в одночасье взорван,
Той земли, где впервые зарделось Слово.
Пред тобой я — овечка, но с дерзким взором,
Но к ненужной жертве почти готова.

И те, кто в пути,
И те, кто сидят по домам,
Простите меня, простите меня, простите! —
Ведь, как ни крути,
Мне легче живётся, чем вам, —
В руках у меня от кукол молящихся нити.

Я тот кукловод,
Кто, дёргая нити строк,
Свою заглушает боль, печаль избывает...
За целый народ
Страдает только пророк,
Но где он, которого камнями побивают?

Простите меня
За остывшие угли молитв, —
Что взять с кукловода? И всё-таки знайте, —
Что не было дня,
Когда бы куклы мои
За вас не молились...

Я пишу лишь о том, о чём я вслух не рискну —
В моём горле слова — словно дрожь по коже,
Мой язык в нерешительности ощупывает десну,
Потому что мне каждое слово, что имя Божье.

Оказалось: у Господа много земных имён —
Имена земель и пророков, песков и племён,
Певчих птиц имена, имена калик и поэтов,
Имена деревьев в лазоревом нимбе крон,
Имена далеких морей да и тех предметов,
Чей во тьме ореол то розов, то фиолетов.

Как же можно такое кому-то высказать вслух,
Нарекать Божьим именем здешних имён избыток?
Но какой с меня спрос? — жизнь моя — тополиный пух,
Тень малиновки, пыль с кукловодных ниток,
А вернее всего — обветшалой жалости свиток.

Я выдохнула память. И для вдоха
Теперь нужна мне новая эпоха
Или хотя бы — новое окно
В иной пейзаж, где лавр дорогу славит,
Где солнце заходящее оставит
На мне своё родимое пятно.

Оно похоже на почтовый штемпель
Да и на пломбу на вагоне "мебель",
И на тавро, которым метят скот, —
Хочу быть кем угодно, чем угодно,
Но лишь бы с мёртвой точки безысходной
Мне сдвинуться и высмотреть исход.

А он, наверно, там, где был вначале,
Где позже мирру с тёрном повенчали.
На кой мне ляд, однако, та страна,
Иль град, где пощадили только Лота?
Мне выйти всего-навсего охота
За крестовину этого окна!

Всякий день — мой первый и последний.
Потому меж рёбер и меж строк,
Меж заутреннею и вечерней
Бьётся сердце-мотылёк.

Неужели всё, что сердцу нужно —
Вне родимых рёбер и псалмов?
Ах как слепо бьётся! — в мир наружный
Рвётся, будто из оков.

А снаружи пламенем ползущим
Пахнет почва... Сердцу невдомёк,
Что оно меж прошлым и грядущим —
Нервной вечности комок.

Я курю фимиам, а он пенится словно шампунь,
Я купаю тебя в моей глубокой любви.
Я седа, как в июне луна, ты седой, как лунь,
Но о смерти не смей! Не смей умирать, живи!

Ты глядишь сквозь меня, как сквозь воду владыка морей,
Говоришь, как ветер, дыханьем глубин сквозя:
Кто не помнит о гибели, тот и помрёт скорей,
Без раздумий о смерти понять и жизни нельзя.

Иноземный взбиваю шампунь и смеюсь в ответ:
Ты, мой милый, как вечнозелёное море, стар...
На змею батареи махровый халат надет,
А на зеркале плачет моими слезами пар.

Почитающий доблесть и равнодушный к славе,
Запустил в моё сердце амур не стрелу, а пулю, —
Как служивый солдат на забытой всеми заставе,
Я бессменно твой сон и явь твою караулю.

От мифической пули розой становится рана,
А шипы — охраной любви. В преклонные годы
В этой птичьей глуши — я тебе антенна, мембрана,
Телефонная связь и даже — прогноз погоды.

Ничего, что о нас забывают друзья-собратья, —
Бремя общих тревог бесконтактным делает время, —
И когда бытию устаю раскрывать объятья,
Пуля в сердце моём проникает в моё же темя, —

Ни за что не даёт мне расслабиться, а тем паче
Не даёт поглупеть. Оттого и зрение зорче, —
Вот и вижу, что мы одни на бесхозной даче,
Что строка всё длиннее, а жизнь — короче.

У тебя в глазах вековечный растаял лед,
У меня в глазах вековая застыла темь,
По научному мы как будто — с катодом анод,
По народному мы — неразлучны, как свет и тень.

Я — жена твоя и припадаю к твоим стопам, —
Увлажняю слезами и сукровицей ребра,
Из которого вышла, а ты, мой свет, мой Адам,
Осушаешь мой лоб, ибо почва в лесу сыра.

Много тысячелетий прошло с тех эдемских пор,
Лишь любовь не прошла, потому что одна она —
Суть пространства и времени. А троянский раздор
И война, как и ныне, — из за золотого руна.

Прежде — шерсть золотая, теперь — золотой песок...
Ради красного слова любовь называли певцы
Всех несчастий причиной, (любовь возвышает и слог),
Но от лжи и у римской волчицы отсохли сосцы.

И певцы — ни при чем. За словцо я цепляюсь сама,
Как сейчас уцепилась за клюквенные персты...
Ах, мой свет, твоя тень не умрёт от большого ума,
А беззвучно исчезнет, как только исчезнешь ты.

Я — твоя Суламифь, мой старый царь Соломон,
Твои мышцы ослабли, но твой проницателен взгляд.
Тайны нет для тебя, но взглянув на зелёный склон,
Ты меня не узнаешь, одетую в платье до пят,
Меж старух собирающих розовый виноград.

И раздев, — не узнал бы, — как волны песка мой живот,
И давно мои ноги утратили гибкость лоз,
Грудь моя, как на древней пальме увядший плод,
А сквозь кожу сосуды видны, как сквозь крылья стрекоз.
Иногда я тебя поджидаю у Яффских ворот.

Но к тебе не приближусь. Зачем огорчать царя?
Славен духом мужчина, а женщина — красотой.
От объятий твоих остывая и вновь горя,
Наслаждалась я песней не меньше, чем плотью тугой,
Ведь любовь появилась Песне благодаря.

Ах, какими словами ты возбуждал мой слух,
Даже волос мой сравнивал с солнечным завитком...
Для бездушной страсти сгодился бы и пастух.
Но ведь дело не в том, чтоб бурлила кровь кипятком,
А чтоб сердце взлетало, как с персиков спелый пух.

Я вкушала слова твои, словно пчела пыльцу,
Неужели, мой царь, твой любовный гимн красоте,
До тебя недоступный ни одному певцу,
Только стал ты стареть, привел тебя к суете, —
К поклоненью заморскому золотому тельцу?

В стороне от тебя за тебя всей любовью моей
Постоянно молюсь. И сейчас в тишине ночной
Зажигаю в песчаной посудине семь свечей,
Раздираю рубаху и сыплю пепел печной
На седины: Царя укрепи, а тельца забей!

И ещё любви своей осознать не успев,
И ещё кольца обручального не надев,
Повторяла тебе стихи твои нараспев,

На распев ребристого времени, на мотив
Синеструнного моря и златострунных нив,
На мелодию ветра и серебристых ив,

На железную музыку транспортных средств и на
Колокольную музыку, что мне была слышна
Лишь в стихах, прорицающих лучшие времена, —

Я с печальной надеждой внимала твоим словам,
Что ещё доживём, что ещё доведётся нам
Лицезреть, как взойдёт на Руси многолюдный храм

Из глубин сознания, из Валаамских купин,
Из церквей обезглавленных, из тюремных годин,
Где законов — тьма, а человек один.

Нет, не в полной мере твои прорицанья сбылись,
Ибо скорость паденья стремительней скорости ввысь,
Да и дело всякое медленнее, чем мысль.

Всё же добрые помыслы — это тоже дела,
И об этом как раз извещают колокола,
До которых ты дожил, и я с тобой дожила.

Наши дни с тобою — то пиршества, то — посты.
Я молюсь на тебя, а Богу молишься ты,
Потому-то меж нами тремя нет пустоты, —

Есть шмелиный бас на дикорастущих цветах,
Соловьиный тенор на вековых верхах,
Под которыми чувства учусь умещать в стихах.

Ничего из любви и в старости не ушло, —
Ты, как прежде, нежности шепчешь мне на ушко, —
И как Парка вдевает нитку судьбы в ушко,

Так в кольцо обручальное я продеваю строку. —
И восторг прикрепляю к рифменному узелку:
Не встречала прекрасней тебя никого на своём веку!

На садовой скамейке средь буйного сорняка
Дотемна в подкидного режемся дурака.
Старосветских помещиков в возрасте перегнав,
Что ещё могут делать два старые старика
В одичалые дни посреди некультурных трав?

Наши дни одичали от всяких бессильных забот —
Чем и как подпереть крыльцо и створки ворот,
Как дойти до аптеки, на что лекарства купить?
Всё же, будь старосветскими, — мы бы варили компот
Иль взялись подоконник геранью красной кропить.

За день мы устаём от чтенья газет и книг,
Но особенно от газет, где столько пиарских интриг.
Вот и режемся в карты. Но вот, дорогой, беда —
Ты в игре, как и в жизни, проигрывать не привык,
И ловчу, чтобы в дурочках мне пребывать всегда.

Ты, проигрывая, глядишь, как раненый тигр.
И война для мужчин, знать, одна из азартных игр
На аренах времён... Слава Богу, ты вышел живым,
Хоть попал в сталинградский, в кровокипящий тигль...
Но ты к глупостям не прислушивайся моим.

Дама бубен — с цветком, с сердечком — дама червей,
Я трефовая и — твой лучший в судьбе трофей,
Хоть досталась легко, ты и в этом — козырный туз.
Вечерком мы играем, но утро-то — мудреней, —
По утрам мы сдаёмся на милость печальных муз.

В уходящую спину смущенно смотрю из окна...
Твоя ревность и трогательна и смешна, —
Неужели не видишь, что я и стара и страшна,
И помимо тебя никому на земле не нужна?

Ну, какая тут трогательность и какой тут смех?
Ты от нашего крова, одетого в мшистый мех,
И от быта, сплошь состоящего из прорех,
Так и рвёшься, ревнуя, отвадить буквально всех.

А приходят к нам исключительно из доброты —
С крыши мох соскрести, кое-где подвинтить винты,
Да ещё приносят мне молодые цветы
В благодарность, что жив и мной обихожен ты.

А ещё и тайная есть корысть у гостей,
А вернее, мечта, — до старых дожить костей
И любимыми быть, и на склоне преклонных дней
Слушать гимны себе, что свежей любых новостей.

И ревнуют меня к тебе как любви пример,
Так что ты свою ревность бездумную поумерь,
Чтобы в мире, где столько зла и безумных потерь,
Всяк входящему я открывала с улыбкой дверь.

Небо щебечет птицами выше небес,
Реки лепечут притоками ниже земли,
Я говорю о данной весне не без
Явной гиперболы. Ибо после зимы,

Что, как седой мой волос, была долга,
Как мне ещё говорить тебе о весне,
Чьи незабудки, как танцовщицы Дега
И веселей репродукции на стене.

К ним присмотрись — увидишь меня молодой, —
Как я плясала в шубке цвета огня,
По голубому снегу, обданному водой,
То каблучком, а то и серьгой звеня.

Что ещё спеть, мой ангел, тебе после столь
Долгой зимы, где болел ты, впадая в бред?
Знаешь, любовь огромней, чем эта юдоль,
В случае данном преувеличения нет.

Дятел долбит по коре, — легко ль червяка добыть?
Я поднялась на заре и медлю тебя будить.
Своё ты отвоевал — у каждого свой мороз, —
Ты ладожский лёд целовал и по волжскому полз.
А в морге был мой мороз, — пошла сирота в санчасть
Тянуть погребальный воз, чтоб с голоду не пропасть.
Есть сокровенный смысл в стыковке судьбы с судьбой, —
Чтоб разморозить жизнь, встретились мы с тобой.

Тяжело мне смотреть, как твой тяжелеет шаг,
Тяжело мне слышать, как дышишь ты тяжело,
Выходя на участок в семь соток, в поющий сад, —
(В нашей бедной стране только сад не нищ и не наг), —
Я хочу невозможного, — как бы время ни шло,
Был ты каждому утру, как чести и славе, рад.

И, пожалуй, впервые сейчас сожалею о том,
Что моложе тебя всего на семнадцать лет, —
Что я грелкою стать не смогу, как Давиду была
Ависага-нимфетка: собой, то, как смоквы листом,
Утепляла седины царя, то, как солнечный свет,
Согревала аорту, то маком у ног цвела.

Я бы рада была в твой сад Ависагу привесть,
Как царица Вирсавия сделала некогда, но
Мы — не царского племени, да и не те времена.
Но от молодости кое-что сохранилось. В "Атланте" есть —
В холодильнике то бишь, вполне молодое вино,
А в саду соловьиные свадьбы и сваха-весна.

Создал Бог небеса из белых своих одежд,
Создал землю из снега, снег во прах превратив.
А Лилит создана внутри адамовых вежд, —
Этот огненный сон для мужчин, конечно, красив,
Этот сон, как измена супруге, бывает свеж.

Повезло мне, — Господь обошёл тебя сном о Лилит,
Вот и верен ты мне, как отчизне своей патриот,
И сетчатка твоя о Лилит никогда не грустит,
Лишь меня неизменно ты видишь все сны напролёт
Как желанный до дрожи, хотя не запретный плод.

А проснёшься — страдаешь, что так изменилась я,
Хоть твердишь, что былой не утратила красоты.
Посреди раскроя империи и рванья
Ты сберёг для меня прозорливой вербы кусты,
Потому что — жена я твоя, Россия твоя.

Желтопёрая верба цыплячий разинула рот,
Неужели способен благовестить птенец?
Но поёт, что Христос воскреснет и к нам придёт
И поможет снять с головы заржавелый венец,
И в одно соберётся рассеявшийся народ.

Снег сгорел, превратившись в питающий почву прах,
И над нами одежды Господние подсинены, —
Этот миф я узнала из книг и от певчих птах...
Ах, спасибо тебе, что веришь в красу жены,
Что Лилит не ночует в твоих сокровенных снах!

Милый мой, пусть хозяйки думают о зиме,
Ну, а мне ни к чему, когда — вот здесь и сейчас
Все травинки, листочки и ряска, жизнью сочась, —
На зелёные буквы похожи в синем письме.

Может быть, из Одессы тебе, а мне из Баку
Есть привет, как бывало... И хоть за нами — Москва,
Мы грустим. А трава выводит: "ква-ква",
Мы грустим. А листва выводит: "ку-ку".

Да, империя откуковала, и там, где мы
Родились, совершенно другие страны уже, —
Это мне не строкой, а осокою — по душе,
Это мне не оскомина от незрелой хурмы.

Там уже не цветёт на каштанах русская речь,
И по-русски уже не говорит инжир...
Некрасиво грустить, что распался имперский мир,
Но и чувством распада немыслимо пренебречь.

Так что, кстати пришлись о запасе к зиме слова, —
И тоску мою твой усекает душевный нерв,
Прежде чем затоскую... Не бойся — распада червь
Не коснётся меня — пока с тобой и жива.

Гул волны черноморской — в раковинах ушей
У тебя, а в моих — каспийской волны прибой,
Но печальную оду заканчиваю мольбой:
Хорошей, земля, из последних сил, хорошей!

Если ты можешь проникнуть в мой сон, то смотри:
Вспышки зари, одуванчиков фонари...
Я проживаю в книге, светящейся изнутри,
В книге зелёной, поющей каждым листком
И треугольно поставленной вверх корешком.
Так в ней шумят письмена, что птицы живут тишком!

Что подступает вплотную и что исчезает вдали?
Слушают птицы, жуки, стрекозы, шмели
То, что поют изумрудные стены грешной земли
На языке есенинских зябких осин
И на цветаевском выкрике красных рябин
О переплёте событий, где случай всему господин.

В книге зелёной живу, и синий её переплёт
Мне намекает, что гибель — тоже исход,
Что, если нашим дыханьем растенье живёт,
То почему не считать, что пророков закланная кровь
Не перешла в зелёные жилы... Даже иван-да-марьи любовь
Жертвенно сеет в землю свою лиловь.

Тем уж чудесна земля, что небо — есть нимб её.
Ах, до чего же призрачно в книге моё жильё,
Где я латаю иголкой еловой твоё бельё.
Но понимают и птицы, что дух не нищ и не гол,
Если есть Осип Эмильевич — лучший на свете щегол.
В книге бытую, где пух одуванчиков выстелил пол.

Ты всегда говорил мне: "Молись и верь!"
И талдычил как на беду:
"Всё, что надо мне, чувствую, будто зверь" —
И нашла я тебя в саду.

Ты бесшумно ушёл, как уходит лев,
Не желая почить в норе.
И нашла я тебя между двух дерев,
Я нашла на снежном дворе.

То ли первый снег, то ль последний снег...
Смерть не знает про календарь.
Ты пришёл на землю как человек
И ушёл как праведный царь.

Сорок дней дышу я, как в дыму
Около огня.
Сорок дней душа твоя в дому
Около меня.

Для тебя и рюмка и калач,
Весь в поминках стол.
Сорок дней мне говоришь: не плачь,
Волю я обрёл,

Волю ту, что я имел в обрез,
Будучи живым.
Не горюй! Я здесь! Я не исчез!
Просто стал незрим.

Но исчез. Так, наверно, исчезла Эллада,
Мне оставив в наследье
Гул порывистого стихотворного лада,
Чья волна — междометье,

Чей глагол — быстрый парус, ветрами надутый
И дыханьем Гомера.
Всё осталось: и место, и вплоть до минуты —
Даже времени мера.

Так что плакать не надо, не надо, не надо!
Ты исчез, как Эллада.

Великая нынче суббота,
И я отгорюю всласть,
А завтра воскреснет свобода —
Христос и христова власть

Ушедших брать в райские кущи,
Крестом осенять живых.
И мне, так долго живущей,
Простит овдовевший стих,

Который мычит, скорбя,
Мычит из последних сил,
Что Он воскресит тебя,
Как Лазаря воскресил.

Ты вобрал всё небо в свои глаза,
А всю землю — в свои морщины.
Престарелую жизнь начинать с аза
Нет ни повода, ни причины.

А друзья говорят, что причина есть,
Говорят мне в благом порыве,
Что должна все начала с концами свесть,
Разбираясь в твоём архиве.

Кто поймёт, что такое есть твой архив,
И какого масштаба и вида.
Это — волны пустынь, океанов прилив,
Это струны в руках Давида.

Ты даже тени своей мне не оставил.
Впрочем, сама я тенью твоей была.
Что ж за безумный голубь бьётся о ставень
Так, что седые перья летят с крыла?

Ты о себе не оставил и сновиденья.
Впрочем, сама я была сновиденьем твоим.
Что ж за звезда удержалась в своём паденье
И засверкала перед окном седым?

Это весь мир окружающий стал тобою,
Пренебрегая тенью и сладким сном.
Видишь, сижу я с закушенною губою
Двадцать девятые сутки перед окном.

Грозою стала слеза,
Стали огнём глаза.
Огонь, как ты знаешь, слеп, —
Наощупь в нашей избе
Ставлю на стол тебе
Стопку вина и хлеб, —

Может, захочешь пить,
Может, захочешь есть,
Поговорить, наконец...
Как без тебя мне быть,
Как свои бредни плесть,
Доверчивый мой мудрец?

Нет, я в крик не кричу!
Не молнию, а свечу
Зажгла я, ставши вдовой,
Я нить посмертья сучу,
Видеозапись кручу,
Где ты навсегда живой.

Уснул мой гений права и порядка.
Твоя могила, как большая грядка
Посеянной травою прорастёт.
Твоя могила станет, как тетрадка,
Где каждая травинка запоёт.

Граниту, твоего покоя ради
Придам я очертание тетради, —
Пусть памятник стоит как фолиант.
Здесь мартовские иды будут кстати,
О мой многозаветный музыкант!

Ты музыкой своей торил дорогу,
В индийский храм, в дацан и в синагогу,
В храм христианский и на минарет.
Ты и пальто умел носить, как тогу,
И как венец умел носить берет.

Я брожу, мой милый,
Меж соседних дач,
В собственные жилы
Загоняя плач.

Каменеет в теле
Дождевая нить.
А на самом деле
Хочется мне выть.

Хочется мне горе
Выплакать моё,
Но оно не море,
А небытиё.

Упустила последний я час твоей жизни,
И застыл в укоризне

Глаз твой синий, уставленный в белое небо,
Как всё вышло нелепо!

Ты во сне тридцать дней меня не навещаешь —
Ты меня не прощаешь.

Но я вижу всей явью душевного ада:
Над деревьями сада

Облака расступились, тебя пропуская
К обитателям рая.

Я обмыла водой из крана
Твои веки, грудь и живот,
И мой рот, как жгучая рана,
Целовал твой холодный рот.

Я сдержала рыданье вдовье,
Превратила в столп соляной,
Он стоит в твоём изголовье
Запоздалой этой весной.

Только Господу он и виден,
Только ангел его хранит,
А для прочих мой день обыден,
Как бывал обыдён твой быт.

До свидания, Сёмочка, до свидания!
Ты почил, но не рухнуло мироздание,
Только я и рухнула до основания —

Та изба, что любила тебя и лелеяла, —
В жаркий день над тобою я воду сеяла,
А в холодный — теплом в твою душу веяла.

До свидания, мы ещё встретимся, Сёмочка!
Между нами натянуто время тесёмочкой,
Я по ней с новостями пройду, как с котомочкой.

В рай из ада к тебе проберусь я лазейкою,
Твою руку поглажу ладошкою клейкою
От смолы, — и рука твоя станет жалейкою.

Я оплачу тебя под напев былинный,
Под горчайший напев, но славный,
Я оплачу тебя, как Христа Магдалина
И как Игоря Ярославна.

Ах, как много простора для женского плача, —
От олив Назаретских до ельников жёстких,
От холодных снегов до песков горячих,
От Овечьих ворот до кремлёвских!

Я поеду гостить туда, откуда твой вышел народ,
Я поеду гостить туда, где тебе ещё целый год
Будут петь поминальный кадиш.

И душа твоя вслед полетит в оливковый сад,
И ты будешь, мой свет, настолько этому рад,
Что ветвями мой лоб погладишь.

И в третий апреля день ровно в 14.30
Опустили твой гроб в могилу вместе с охапкой солнца,
Провожали тебя всем миром, как говорится,
Провожали тебя в дальний путь, как в песне поётся.

И отечества мудрый защитник и отрок по нраву,
Ты оставил меня на земле, чтобы я величальную пела,
И сквозь слёзы сейчас я пою тебе вечную славу,
Как того твоя душенька втайне всегда хотела.

Так случилось, что Парка твоя обронила спицы.
Я стою над обрывом судьбы — над разрытою бездной,
И пою величальную, и подпевают мне птицы,
Научившись у серафимов мелодии занебесной.

Без тебя ничего на свете не опустело,
Ты его напитал и словом и смехом своим простодушным.
Только окаменело моё подвижное тело,
Для моей величальной оно мне стало не нужным.

И с ног валясь, я оказалась письмостойкой,
Пишу туда тебе при свете звёзд,
Где птицы занимаются постройкой
Нездешних гнёзд.

А наше деревянное, с крылечком,
Где на ступеньках ты сидеть любил,
Обведено сатурновым колечком
И треугольниками крыл

Всех птиц, что обрели себе гнездовье
На нашем хвойно-лиственном дворе,
И как умеют, делят горе вдовье
Минутою молчанья на заре.

В дом наш приходят собратья, друзья, соседи,
Два твоих сына и дочери две,
Свечи горят на круглой подсвечной меди,
В каждом стакане вино, как тюльпан в траве.

В доме поминки идут, в доме поминки.
Я продолжаю тебе величальную петь:
Ты на вопросы судьбы отвечал без запинки,
Хоть и на старости лет не разучился краснеть.

Прожил ты жизнь с пробелами, но без помарок,
Прожил со мною ты не худшую жизни треть.
Что же пиджак твой с гвоздя упал, как подранок,
Машет пустым рукавом и не может взлететь?

Если верить метеосводке,
Приближается к нам циклон.
Не встревожу твой вечный сон
Плачем и при дождливой погодке.

Но как вспомню твои прогнозы,
Что в России воспрянет дух,
Я прочту твои строки вслух
И пролью благодарные слёзы.

Да и в своём семействе нет пророка.
И ты ушёл настолько одиноко,
Как будто меня нету и в помине.
О стариковских думал ли обидах?
Ты отдал на ходу последний выдох
Ещё не оперившейся рябине.

Мы никогда уже не попируем,
Друг с другом никогда не поворкуем
И о чужих делах не посудачим.
Уже соображением различным
О самом сокровенном и обычном
Друг друга никогда не озадачим.

А время прёт своим безумным ходом,
Дыша давно прокисшим кислородом
И на деревьях делая насечки.
Конечно же, не без его участья
Разделена я ровно на две части:
Одна — в гробу, другая — на крылечке.

Сорок дней я твоя вдова,
Сорок дней, как я трепещу
И единственные слова
Для единственного ищу.

Поминальную я пою
И сбиваюсь с ритма, как с ног.
В оглашенную жизнь мою
Ты вошёл, словно царь и бог.

Ты бывал и суров и сух,
Знал словам и числам предел,
Но почти до 92-х
Для меня Песню Песней пел.

Видел и над грядой невзгод
Ты сияние горних крыл,
И из жизни в смерть переход
За мгновение совершил.

Пред иконой в красном углу,
При неровном свечном пылу
За тебя возношу хвалу
Вседержителю.

Без тебя я — без племени и без роду
Существо, подобное недобитку.
Без тебя за окном помертвела природа,
И похоже сейчас окно на открытку,

Где экзотика зелени и звукозапись
Соловья, завлекающего невесту,
А колодец напоминает кладезь
Тайновидящих вод, что никак не к месту

Моей скорби, открытой к угару горя.
Никаких нет прозрений в слезе словесной.
Лишь известно студёной водице в затворе
О движеньи материи бестелесной.

Обильный дождь в последних числах мая,
Остатки смысла в птичьей болтовне.
Так и живу, почти не понимая,
Происходящего в окне.

Живу, будто в пещере Полифема.
Ах, остров Коз, здесь сколько слёз не сей,
Не выбраться. Но жизнь моя — не тема,
И я отнюдь не Одиссей.

А если я и выберусь, то буду
Не волны бороздить — траву косить,
И памяти — бессмысленному чуду —
Остатком выдоха кадить.

Ушёл и уже не вернётся.
Привыкнуть к разлуке такой
Не легче, чем правое солнце
Удерживать левой рукой.

Что солнцу? Всегда оно право.
В бездушной своей правоте
Прожгло мне и руку и травы,
Прикрывшие гроб, да и те

Подспудные мысли о встрече
В загадочной жизни иной.
...Горят мои пальцы, как свечи,
И каждый в разлуку длиной.

Свет, наподобие колеса,
В майскую зелень ныряет.
Птицы на разные голоса
Имя твоё повторяют.

Имя твоё выдувают шмели
В златомохнатые дудки,
Шепчут на влажных участках земли
Имя твоё незабудки.

Шлёт семена колокольный звон
И опыляет дорогу, —
В семени имя твоё — Симеон,
То есть — встречающий Бога.

Медленно я из своих выбираюсь потёмок,
Медленнее, чем куст из могильных костей.
Рыжий котёнок, зеленоглазый котёнок
Розовой лапкой мне намывает гостей.

Пусть же приходят, — ответным привечу светом,
Белым вином на столе, от смолы золотом.
Пусть же приходят, — мы вспомним на свете этом
Тех, кто о нас вспоминает на свете том.

Памятью и отличим человек от зверя.
Рыжий котёнок приткнулся к моей ступне,
Точно почуял, какая лежит потеря
В сердце моём и как одиноко мне.

Меж погостом и церковью костерок
На траве развели бомжи,
Варят кашу. Заржавленный котелок
Пахнет варевом сна и лжи.

Меж погостом и церковью три козы
Мать-и-мачехин щиплют простор.
Из-под купола необъяснимой красы
Внятно слышен воскресный хор.

Меж погостом и церковью, ангел мой,
Полон быта Предвечный день,
И, конечно же, я принесу домой
Предкладбищенскую сирень.

Чту молчаливые поминки.
И, как родня,
Столпились тонкие рябинки
Вокруг меня.

Где ты? Попал ли в Божье царство
Иль в двух шагах?
Дух — это время, а пространство,
Конечно, — прах.

В уме двоится сущность мая
На прах и дух.
Живу как линия прямая
Меж точек двух.

Под сенью необъятной
Глухой осины тишь,
Под ней, мой ненаглядный,
Ты третий месяц спишь.

Здесь всё на жизнь похоже:
Скамья и мелкий дождь,
И по неровной коже
Осиновая дрожь,

И жёлтая синица,
И жёсткая трава...
А жизнь — как небылица,
В которой я жива.

Повзрослевшей листвы беглый почерк...
Соловьиная дрожкая грудь...
Неужели меж датами прочерк —
Это весь человеческий путь?

Но в руках сигарету кромсая
И табак отрясая с колен,
Вспоминаю пророка Исайю,
Вавилонский медлительный плен.

Сквозь надсадные вопли и толки
Мы с тобою спускались к реке, —
Ты шёл с палкой и в синей ермолке,
Я с узлом и в седом парике...

Бродят, подпрыгивая, по траве трясогузки...
Прячется холод в черёмуховой белизне...
Я, как всегда, на авось надеюсь по-русски,
Много на что в задумчивом полусне.

Хочется думать иль грезить, по крайней мере,
Что непременно встретимся мы с тобой,
Как Гумилёв говаривал: "Ах, на Венере",
Или ещё на какой звезде голубой.

Хочется верить, — ещё мы увидим оттуда,
Что трясогузка цела и черёмуха хладно бела,
Что на серебреники не польстился Иуда,
И на поправку пошли на земле дела.

В такие ночи,
В такие дни
Я стала кротче,
Чем тень в тени.

Не я усопла,
А ты усоп.
И дождь о стёкла
Мне что озноб.

И луч весенний —
Всё та же дрожь.
Я жду: хоть тенью
Домой придёшь.

Одуванчикова стайка
Стала облачком седым.
Я, и гостья и хозяйка,
Брежу голосом твоим.

Это ты из дальней дали
Мне впечатываешь в слух:
Обе стороны медали —
Жизнь и смерть, душа и дух.

У начала и итога
Однозвучные края.
Слово нам дано от Бога,
Музыка — от соловья.

Я надела твою душегрейку
И твои нацепила очки,
На твою уселась скамейку.
А роса, как те светлячки,

Что как звёзды светились ночью,
И ты нежно глядел на них,
А теперь и роса — многоточье,
Где мой плач по тебе затих,

Став алмазами рос, изумрудом
Светляков и веснушками звёзд,
Освещающими над прудом
Место жительства и погост.

Всё в голове смешалось старой, —
Зов соловья и твой привет,
Твоей ладони капилляры
И дикой розы блёклый цвет.

И одуванчик поседелый
С твоей смешался сединой.
Стою с улыбкой оробелой
К стене бревенчатой спиной.

А где упал, там незабудка
Расширилась, как вещий глаз.
Ты стал природою. И жутко
Мне на неё смотреть сейчас.

Чаша. Солнечный мёд, лунное молоко...
Тень отбросила свет, да так далеко,
Что света не вижу.
Эхо отбросило звук, да так далеко,
Что звука не слышу.
Смерть отбросила жизнь, да так далеко,
Что лопнула чаша, –
И льётся солнечный мёд, лунное молоко...

Блещут над жизнью старой
Молниевы мечи.
Стало крылом Икара
Тело моей свечи.

Воск её слёзный перист,
Нервен огонь живой.
А за окошком — пенист
Ливня густой прибой.

Дождь затопляет крону,
Что ни листок — моллюск.
Чаще, чем на икону,
Я на окно молюсь.

Вижу я рыбью стаю.
Руки вдруг разведя,
Я из окна взлетаю
В море дождя.

Постоянно мне снится лицо твоё в бритвенном креме
И кусок лезвия, —
Будто сам ты сбриваешь со щёк своих жёсткое время
Своего бытия
И что руки мои разведённые стали антенной,
И что ловят они
Все событья земель и морей, айвазовскою пеной
Торопящие дни.
Что ни утро — пытаюсь распутать я с дону до дону
Сон навязчивый свой.
По сей день застреваю я в синих кудрях Посейдона,
В хлопьях пены седой.

Владыка дней моих, владыкой вод солёных
Ты представлялся мне,
Я бытовала в зарослях зелёных
На самом диком дне
Твоих владений, жемчуг чей несметен,
Как в Подмосковье снег.
Я забывала, что ты тоже смертен,
Как всякий человек.
Я счастлива была. И вот ты умер.
А суша так глуха,
Что слышится едва с небес знакомый зуммер
Морского петуха.

Я вспоминаю тебя по любому поводу.
Овеществлённая память ныряет под воду

Рыбой, владеющей разнообразными жанрами, —
Пляшущей всем животом и поющей жабрами,

Ищущей музыку между корягой и перлами,
Пишущей по серебру разноблёсткими перьями,

Дышащей былью и болью минутного вымысла,
Где твоя свежая смерть в песню подводную выросла.

Вовсе сбрендила Муза, — в морском пребываю затворе.
Если истина, как утверждают, рождается в споре,
То из пены морской рождается красота,
Я качаю её колыбель, а она пуста, —
Вся в коралловой сыпи, как кожа ребёнка в кори.

Водоросли на дне, как заросли повилики, —
И окутали мысли мои о старом моём владыке, —
Он ушёл из объятий моих навсегда, навсегда,
Только блики следов его звёздных хранит вода,
Только ветер волну за волной, как страницы книги

Перелистывает. Мой любимый писал о волнах —
О давно миновавших и об идущих войнах,
Поднимающих тину кровавую с самого дна.
В мире распрей не счесть, а Любовь на свете одна,
И бессильно печётся она о живых и покойных.

Я качаю коралловую колыбель Афродиты.
Вкруг меня все моллюски целы, акулы сыты.
Но пуста колыбель, опустел и царский престол.
Не хочу я на землю, в которую ты ушёл.
Обезумела Муза — теперь мы со смертью квиты.

Не боюсь я под воду спуска,
Где все рыбы мерцают лунно.
То я — в раковине моллюска,
То я — смерч на трезубце Нептуна, —

Беззаботна в морской пучине,
Затыкающей рот скорбящий,
Убаюкивающей в тине
День прошедший и настоящий.

Время оплакано. Точка поставлена.
Память в пейзаж дорождественский вправлена.
Снег, как беспамятство, мглист.
Снег, выхлопными годами отравленный,
Только на кладбище чист.

Солнцем промаслены тропочки тесные.
Здесь мне мерещатся ясли чудесные.
Ёлки – России волхвы.
Разом рождественские и воскресные
Мне предреканья слышны.

Посредине дворовых галактик
То ли травы, то ль звёзды цветут.
Но, однако, мой серый собратик,
На мякине нас не проведут.

Как себя мы сомненьем ни точим,
Дар наш прост, как трава иван-чай,
Дар о жизни сказать между прочим
И о смерти сказать невзначай.

Клюй зерно и летай, и чирикай!
Только скорби моей не тревожь.
Над моею любовью великой
День встаёт, на себя не похож.

Дождь августовский. Лес от крыльца до калитки
Горбится, как человек, промокший до нитки.
Хорошо рисовать с натуры, но невозможно
Мыслить с натуры — она не даёт подпитки
Искре подкорковой да и подкожной.

А, может, не надо мыслить и чувствовать вовсе,
А просто идти и идти вслед за лесом в осень,
Горбиться и собирать подберёзовики и опята
И, наконец, наткнуться взглядом на просинь
Над низкорослой тучей — тоже горбата.

Значит, и в небе горбы, как на здешнем суглинке.
Это даёт надежду, что дождь августовский
Скоро окончится. На тягомотном наброске
Нежно прорежутся солнечные морщинки.
И если не жизнь, — переменишь хотя бы ботинки.

Если что я и знаю о времени наверняка,
Только то, что минута всегда обгоняет века.
И из редких гостей тороплюсь в одиночество: в нём
Кресло ждёт своего неподвижного седока,
Ждёт тахта своего лежебоку, забытого сном,

Ждёт окно созерцателя леса, который пылит
Всей пыльцой, всей трухой, да и всем, что поёт и болит.
Ждёт компьютер таинственной правды о нашем житье,
Но все мысли о жизни брезгливо стирает "delete",
Так со стойки когда-то стирал чаевые портье.

Впрочем, речь не о львовской гостинице, где я с тобой
Незаконно жила и была недовольна судьбой,
Да и речь не о смерти твоей. Так о чём же, о чём?
То, что вечности было жерлом, нынче стало трубой —
Ржавый дым из неё пахнет порохом и кирпичом.

Встал над тобою чёрный гранит,
Необработан камень с торца.
Ангел, который меня хранит,
Обрёл черты твоего лица
В нимбе седого венца.

Голосом, как окислённая медь,
Он говорит мне: кончай скорбеть,
Это тебе не к лицу.
Ты рождена, чтоб любить и петь
Землю и славу Творцу.

Я ставлю на стол стаканчик винца
И сыр твой любимый "дор-блю"
И ангелу, плача, долблю:
Я буду, молясь, скорбеть без конца,
Пока ты являешь черты лица,
Которое я люблю.

Твержу себе: не помни ни о чём!
И с каждым новоявленным лучом
Жизнь начинаю с чистого листа,
Но он настолько тонок и прозрачен,
Что мне видны и дальние места,
Над коими твой профиль обозначен, —
И плачет память за моим плечом.

Забыла я, что память — серафим,
Что мной ты больше Господа любим,
Что в этом главная моя вина,
И я такою памятью казнима,
В которой и одесская волна
Вдруг превращается в лохмотья дыма
И вьётся над надгробием твоим.

Седой золой становится арык
Под деревом, где ели мы шашлык
В ступенчатом предместье Душанбе,
И вся зола, похожая на хлопок
Стекается на кладбище к тебе,
Где ты, мой свет, самолюбив и робок,
Лежишь к корням осиновым впритык.

Так начинается мой чистый лист.
О нет, не дым, а дождь осенний мглист,
Да и не хлопок бел, а снежный наст,
А профиль твой — лишь солнца подмалёвок.
Но нет, пощады память мне не даст, —
И по избе, под шорохи полёвок,
Брожу, как обезумевший турист.

И сидя на месте, не нахожу себе места.
Пурпур и золото — царственно и скандально
На фоне мокрого неба цвета асбеста.
Кто говорит, что обратно пропорционально
Время пространству, того не срывало с насеста,

Того не несло, как с этих деревьев лохмотья.
Время летит, но разве листок не время,
Хоть и летит не по своей охоте?
Да и моя обувка разве не стремя,
В особенности при головной ломоте.

Голову ломит от мыслей, что надо вскоре
Свидетельство предъявлять о твоей кончине
И прилагать к нему в нотариальной конторе
Множество справок. Словно бы смерть твоя ныне
Мероприятие некое, а не горе.

Снова бреду я к могиле с охапкою клёна,
Чтобы на чёрный гранит положить тебе пурпур.
Голову ломит и давит асбест небосклона.
Громко орёт ворона в картавый свой рупор
Что-то про вечный сон. А вечность бессонна.

Выезды в город мои и случайны и редки,
Особенно по вечерам. В сердцевине города
Вечерние здания от макияжной подсветки
Выглядят на удивление броско и молодо.

Румянец на стенах, как на ланитах путаны,
Голубоватые тени блестят над глазами оконными,
Зазывалы рекламные — банки, кафе, рестораны
Пахнут деньгами и сделками полузаконными.

Полузакон — это норма сегодняшней жизни, —
Гладкость фасада с траченной молью изнанкою.
Полузакон — это то, что крепчает в отчизне
Свежеморозным наркозом над ржавою ранкою.

Я возвращаюсь в обитель берёзок и свалок.
Спрятанной скорби моей выхлопного нет выдоха.
Я возвращаюсь, и мнится: с пучочком фиалок
Ты ожидаешь меня у подземного выхода.

Попытаюсь привыкнуть к тому, к чему невозможно привыкнуть:
В опустелом дому не к щеке, а к подушке приникнуть.

Может быть, птичьи сны в перьевой воскресают набивке,
Может быть, мне послужат они чем-то вроде прививки

Против тягостных снов, где ты каждую ночь умираешь,
Пятипалые крылья в надежде ко мне простираешь,

Но ничем не могу я помочь, несмотря на усердье
Жизнь твою сохранить ну хотя бы ценой своей смерти.

Не способен никто и ни с кем поменяться местами.
Может быть, птичьи сны под щекой обернутся крестами

Легких звёзд. И я птичьи виденья спросонок окликну, —
И к тому, что нет рядом тебя, может быть, и привыкну.

Голову я не могу оторвать от подушки.
Нет никакого внутри и снаружи тепла.
В памяти накипь. А в батареях воздушки.
Не по карману уже мне такие дела.

Память и отопительная система
Вышли из строя. Необходим капремонт.
Ты бы сказал: для виршей подобная тема
Вовсе не мельче, чем всеми воспетый Понт.

Ты бы сказал... и в памяти накипь пробило
Ластом дельфиньим, кипеньем морской воды,
Галькой приморской, где так я тебя любила,
Что отогреть бы смогла подмосковные льды.

Ты бы сказал... И вижу я, как на картине,
Клавиши моря, берущего верхнее "до"
Наших объятий, цепкие когти глициний,
Мглу в чебуречной и Ласточкино Гнездо.

Ты бы сказал...

Письма пишу умершей своей половине.
Сегодня о том, как сегодняшние деньки
Память затягивает, уподобившись паутине.
Согласись, научили нас многому пауки, —

Вязать кружева и рыболовецкие сети,
В электрической лампе связывать волоски,
Миры разобщённые связывать в интернете,
Но входить в паутину всеобщую мне не с руки.

Бьётся листва в паутине дождей сентябрьских,
Бьётся неровный мой пульс в паутине тоски, —
В памяти, принадлежащей тебе по-рабски, —
Так помнят только младенцы и старики.

Прости меня, что беспокою — ведь
Мне смерть твоя — провал в календаре.
Живу, как перст, верней одна, как жердь.
И мысли рано начали ржаветь
Вместе с листвой в дождливом сентябре.

Я беспокою вечный твой покой.
Прости, но я не верю, что ты спишь, —
Мне кажется, — за жизнью ты следишь:
Сырая вечность под её рукой,
А под моей — компьютерная мышь
Мне помогает справиться с тоской, —

Смеяться на людях, рыдать наедине,
Полугодичный затыкать провал
Заржавленными мыслями, что мне
Лист отлетающий надиктовал,
Как некий ангел с кровью на спине.

Хорошо, что светится экран,
Что за рифмой бегает курсор,
Как за визой в область южных стран,
Где цикад не умолкает хор,
Перекрикивая океан.

Мой сверчок, ревниво не сверчи.
Это только рифмы да мечты
Оторваться от твоей печи,
От заиндевелой черноты
И от снегом вытканной парчи.

Не окно — Малевича квадрат.
Оттого, мой родненький сверчок,
И строчу о пении цикад.
Впрочем, здесь и ты не новичок
В смысле упований и утрат.

Смотрю я с горы, к тому же с четвёртого этажа.
Пустыня, как в море, вливается в окоём,
Шатры бедуинов, что паруса на нём,
Небо слоится, пеной морской дрожа.
Когда-то сюда мы приезжали вдвоём.

Солнце садилось: резко очерченный белый круг
Нам предвещал жёлтой луны восход, —
Солнце с луною не ведает здесь разлук.
Но нет тебя больше со мною, и вот
Душа моя делает тысячемильный крюк

В снег подмосковный, где ты на вечные веки увяз,
Посох отбросив, чтобы служил он мне
Компасной стрелкой. Исполнила я указ:
Скоро как месяц в библейской гощу стороне,
Не отводя от песков запоминающих глаз.

Гроздьями с пальмы свисают финиковые огни,
Чешет об иглы алоэ свой бок эвкалипт.
Глас вопиющий в пустыне в текущие дни
Очень похож на скрипучий московский лифт,
Где целовались, когда подымались одни.

Трудно мне дался на гору подъём, тем паче четвёртый этаж.
В небо пустыня идёт, и верблюжий горб
Не отличим от облака. В этот пейзаж
Будто машина в гараж, въезжает сосновый гроб.
Смерть твоя — это явь. Жизнь моя — это мираж.

С судьбою не препираюсь,
И это понятно вполне, —
То, чему подчиняюсь,
То и подвластно мне.
Сейчас у зренья во власти
Гор каменистых синь,
Ущелий зелёные пасти,
Белые длани пустынь,
Гребни морской лазури,
Розовые поля, —
Вселенная в миниатюре
И есть Святая земля.
Мгновенье не отделимо
Здесь от толщи времён.
…Скоро вернусь я в зиму,
Туда, где ты погребён.
Горсткой песка пустыни,
Которую прихвачу,
Сотру с надгробия иней,
Вставлю в сугроб свечу, —
И всё, что мной овладело,
И было подвластно мне, —
Ты под осиной белой
Увидишь в загробном сне.

Время стоянок летающих поездов —
Акация гнётся под грузом поющих дроздов, —
Средь острых шипящих мягкие гласные звуки, —
Русская речь вплетена в воздушные виадуки.

Не то чтобы истосковалась, не то чтобы мне
Плохо под солнцем, осознающим вполне,
Как зябну зимой подмосковной. И всё же, и всё же
Что-то застряло во мне от щедрого бездорожья, —

То ли фонарный свет в сердцевине тёмного дня,
То ли сосулька с крыши... Всё это дребедня.
Солнце не выжигает яркость цветов бугенвилий,
Служащих лёгкой подсветкой для птичьих подкрылий.

Скоро дроздам — в Египет, а мне улетать в Москву
Очень не хочется. Что за заноза в мозгу?
Вытащить бы её, но она сама меня тащит.
Солнышка ищет старость, да холод обрящет.

Ты говоришь: живи и веселись,
Покуда силы не перевелись.

Я говорю: живу я и пою
И жизнь, и смерть мгновенную твою.

Ты говоришь: взгляни в окно на куст
Рябиновый — он густо красноуст.

Я говорю: как будто на кресте,
Я вижу сгустки крови на кусте.

Обнажённые мысли живут без прикрас.
Поговорка врёт человеку,
Дескать, дважды нельзя… Но в тысячный раз
Я вхожу в ту же самую реку.

Те же серые камни вижу на дне,
Красен тот же карась плавниками,
То же самое солнце в синем пятне
Моет жёлтые пятна веками.

В ту же реку раките рыдать не лень,
Те же воды рябят напевно,
В ту же самую реку вхожу что ни день, —
В ту же самую жизнь ежедневно.

Млеко волчицы восстало в Реме,
Восстало и в Ромуле, —
Древнего Рима имперское время
Распалось по формуле,

Мне не известной. Но очевидно
И оку овечьему:
Всё повторяется. К мысли безбытной
Добавить мне нечего,

Кроме того, что курчавою шерстью
Снега и облака
Жизнь обросла и прижалась к бессмертью
Испариной обморока.