Не взыщите — бутылка с запиской,
Люди добрые, к вам — не из моря,
А из жизни, до боли вам близкой,
Из оттаявшего подзаборья.

Не ищите меня среди равных
Иль меж тех, кто вам вовсе не ровня.
Есть на то две причины забавных:
Всех виновнее я и греховней.

Надышалась я дыму событий,
Я возникла из книжек сожжённых.
Не ищите меня, не ищите
Средь оправданных иль непрощённых.

Я ни в чьей не нуждаюсь защите
И ни в чьей не нуждаюсь подмоге —
Не ищите меня, не ищите,
На себя же наткнётесь в итоге.

Петляет Руза в полусне.
Петляй, петляй, меня пугая,
Что скоро горло сдавит мне
Твоя верёвка голубая.

Живу под именем чужим
В пансионате. Смотрит с грустью
Вослед мне липа: я крутым
Холмом сворачиваю к устью.

Со мною движется тропа
Между стрельчатыми овсами,
И отдыхающих толпа
Под собственными именами.

Как в забытьи на склоне дня
В Москву-реку впадает Руза.
И тут по имени меня
Внезапно окликает Муза.

Лишь мне слышна, лишь мне видна,
Незримая для посторонних,
Ко мне приблизилась она
С двумя птенцами на ладонях:

"Не бойся! Берег есть иной,
Есть мост висячий над петлёю
Меж небесами и землёю.
Не бойся и ступай за мной."

Где кошка твоя, гуляющая
      Сама по себе,
Молочный туман лакающая
      В густом сентябре?

Где поступь её леопардовая
      И фосфор во мгле,
Где кошка твоя и где правда твоя
      На этой земле?

Где кошка, ещё не отловленная,
      Где крыша и течь?
Где скоростью звука надломленная
      Охриплая речь?

Где осень твоя ясновидческая
      И снов закрома?
Где кошка твоя фосфорическая
      И где ты сама?

Видишь, сама я себе западня:
Людям кричу среди белого дня, —
Вот она я — унижайте меня!
Вот она я — распинайте меня!

Чёрного крику мне хватит на три
Не петушиных — вороньих зари.
Будут не в колокола звонари
Бить, а в сияющие фонари.

Я, заклеймённая жгучей виной,
Я, в ожиданье расправы со мной,
Буду толочь под кирпичной стеной
Стёкла фонарные голой ступнёй.

Боже, о чём я Тебе говорю?
Это в бреду я три ночи горю,
Колокола раскачали зарю...
Боже, о чём я Тебе говорю?

Ангел мой! — иначе как назвать?
Ангел мой! — иначе как восславить
Жизнь твою и эту благодать
Жить тобой, не лгать и не лукавить.

Снег смахну с твоих усталых ног
И снежинку с поседелой брови.
Только б ты однажды не продрог
От моей пылающей любови.

Пред злом твоим немею,
А также пред добром.
Ещё тебя не смею
Я описать пером,

Лишь с плеч твоих, усталых
Под тяжестью миров,
Сгоняю тварей малых:
То мух, то комаров.

С таким усильем веки
Подъемлешь иногда,
Как поднимают реки
Напластованья льда.

И свет сквозь роговицу
Болотно-голубой,
И как отроковица
Робею пред тобой.

Неужто без причины
Слились в душе твоей
Испарина трясины
С дыханием полей?

Легко летать, когда в крови крыло,
Легко и петь, когда в налётах горло.
Судьба меня к такой стене припёрла,
Что боль всем обстоятельствам назло
Исчезла, — мне безумно повезло.

Мне повезло, а ветру не везёт,
Несётся он в кровавых пятнах клёна
И лбом о стенку бьётся исступленно, —
Нечаянный убивец-сумасброд
Решает сам себя пустить в расход.

Он — сам себя. А я ли не сама
Решила жить — на мне чужой нет крови.
Но кто об этом ведать может, кроме
Того, кому подвластны свет и тьма,
Но не подвластны воля и тюрьма.

От ветра — лист, прилипший к кирпичу,
И вот и всё. А я свой быт латаю,
Как ласточка, слюною, и летаю
Вдоль стенки, и скрипичному ключу
Приоткрываю всё, о чём молчу,

Как правило.

Вот книга твоя предо мною лежит —
И вижу твоё лицо.
Вот время твоё предо мною бежит
И свертывается в кольцо

Берёзы, под коей без снадобий спишь,
В колечко от табака, —
Так, значит, проснулась и, значит, дымишь
За чаем наверняка.

Давно ли я в двери звонила, а тут
Стучусь я в створку ствола: —
Впусти меня, милая, на пять минут,
Я книгу твою принесла!

И вижу: зажёгся в берёзе глазок,
И слышу: скрипит кора:
— Мне надо бы выправить несколько строк,
Да нет под рукой пера.

— Впусти! Я тебе принесла и перо. —
— Чужое? Что делать с чужим? —
...Замкнулось берёзовое серебро
И стало подобьем твоим.

На излёте лет,
На изломе дня
Мой закатный бред
Вытолкнул меня

К плоским берегам,
К перистой волне,
К солнечным пескам
При большой луне.

Там лоза вилась
По всему двору,
Там я родилась,
Там я не умру.

Мы привыкли к тому,
Что живём в ожиданьи напасти
И к лефортовскому подготавливаемся фольклору.
Трудно верить уму,
Да и сердцу, в спокойное счастье —
В эти несколько дней, погружённых в июльскую флору.

Видно, высшая власть,
О которой забыла земная,
Подарила нам луг и берёз неизбывные свечи
И желанье припасть
К колокольчикам, благословляя
Просторечье реки и крутое, как купол, заречье.

Мир устойчив и прост
Под блаженным дыханием липок,
Под жасминовым облачным выдохом праведной лени,
И трава лисий хвост,
Умоляя не делать ошибок,
Лиловатою дымкой твои обнимает колени.

День пылает над рощей редеющей,
Всё живое к реке накреня,
А в груди моей угль холодеющий,
Обжигающий только меня.

Мне ль перечить пространству огромному,
Не познавшему душу свою?
Мне ль чужой быть скоту подъярёмному,
В чьём сословье и я состою?

Много ль надо мне? Хлеба обдирного
Да воды, и забыть, что вода
Мне остатком потопа всемирного
Почему-то казалась всегда.

Много ль надо? Но знаю заранее,
Что сама я пойду на убой,
Что сама я пойду на заклание
Водопойной наклонной тропой.

Из мелких облаков
На небе набран пояс —
Серебряно-прочна
Длина и прямизна.
Иль это на лету
Застыл гусиный поезд
Над устьем забытья
И над опушкой сна?

Тень на опушке сна
Продолжила ресницы,
Как чашечку цветка
Сосёт мне ухо шмель,
Щекочет ноздри мне
Дыхание душицы, —
Какая у меня
Прекрасная постель!

Все мысли улеглись,
И только мысль о небе
Всё тянется сквозь сон
К гусиному перу.
Кто пишет им теперь?
Что может быть нелепей?
Всю жизнь я проспала,
Проснусь, когда умру.

Ночью — бессонница, днём — гололедица,
Жёлтый ледок.
Ночью заходит Большая Медведица
На огонёк.

И до зари у журнального столика
Тесно сидим,
Тихо страницами дряхлого сонника
Мы шелестим.

Нам-то, бессонным, его толкования,
Нам-то к чему?
Но недоступные опыту знания
В радость уму.

На Ленинградском я живу проспекте,
Где выхлопной отравы поволока,
Где мысли то о жизни, то о смерти
Проносятся как транспорт в два потока.

И вижу: неизбежно столкновенье,
Авария, ведущая к развязке...
Будь проклято, Кассандрово прозренье,
Которое я предаю огласке.

Рифмы мои, простодушные, будто дельфины,
Вы не сердитесь, что так затянула меж вами дорогу-строку, —
Это длина моей скорби. Ни в чём не повинны,
Вы развлекайтесь на море, а я не могу.

Видимо, зря затевала поездку такую,
Думала — под кипарисами горе развею, но вот
Вместе с горами, и морем, и небом тоскую:
Где он, столетьями здесь обитавший народ?

Люди — не птицы, не лётные переселенцы,
А выселенцы из отчего края. О где они, где,
Ласточкобровые жёны, мужи и младенцы.
Что отражалось в солёной и пресной воде.

Здесь по-татарски лишь речка шумит без опаски,
Тени от крыш плоскодонных плывут по ступеням реки,
Камни на дне, словно фески кофейной окраски.
Блики в волне, словно ярких расцветок платки.

Здесь от изгнанников — только давильни и вина
Давности полустолетней в глубоких, как сон, погребах.
Ластами, рифмы, не бейте по аквамарину, —
Скоро отплачусь, и соль отскрипит на зубах.

Нет, не отплачусь! Но вас я друг к другу приближу,
Рифмы мои, недовольные длинной разлукой-строкой.
Может, на плоскую крышу взберусь и увижу
Тех, кого видит во сне виноградник сухой.

Не чувствую давно, не мыслю, не рифмую
Ни местных новостей, ни тамошних вестей.
Я перестала быть, я рыбу фарширую,
Я перестала быть, я созвала гостей.

От юшки и вина стол золотисто светел.
Воздали рыбе дань, хозяюшке — хвалу,
А то, что нет меня, никто и не заметил —
Ещё бы! Я верчусь и подаю к столу.

Читает гость стихи о милиционере,
В одическом горшке сварганив низкий жанр, —
Всем весело, а мне нужны по крайней мере,
Как рыбине в сачке, движенья сильных жабр.

Я перестала быть. Но рано утром встану,
Чтоб как-нибудь попасть в столичный "Океан".
В продаже карп живой, и я его достану,
И всех я обзвоню, и каждый будет зван.

Кастрюлю устелю кожуркою от лука, —
Блестящ его навар, как солнце в сентябре,
И вряд ли кто поймёт, что нет во мне ни звука
И что справляю я поминки по себе.

Спасибо тем, кто мне прислал повестку
Не в зимний день, а в день июня дивный,
Когда земля как бы косе в отместку
Цветёт с решимостью оперативной.

Здесь к вечеру косили, а к полудню —
Вновь лютик, василёк, иван-да-марья,
Над ними шмель настраивает лютню,
А надо мной звенит струна комарья.

Как празднично! Как весело! Давненько
Так остро я не ощущала воли —
Направо лес, налево деревенька,
А между ними лодка на приколе, —

И удочка взлетает над рекою,
Как палочка волшебная, — и участь
Светла! И всё настолько под рукою,
Что даже дурью собственной не мучусь,

Тем более — опричной. Мир цветочный
Пьянит, — впервые жизнь я пью глазами,
А те, кому понадобилась срочно,
Пусть подождут...

Дрожит в руке перо подробное,
Пугливую бросая тень
На многоопытную чернь,
На власть её, на место лобное
Без крови на текущий день.

Расправа изменилась в принципе,
Теперь казнят не плоть, а дух, —
Чтоб разум в светоче потух,
К матрасу пригвождают шприцами...
Но нет, я не осмелюсь вслух!..

Свой вялый почерк в пыль чердачную
Я прячу иль в подпольный мрак.
И мнится под вороний карк:
Не я ль та женщина невзрачная,
Какую мельком вспомнил Марк,

Та Саломия в кофте латаной,
Что мускус и настой смолы
Несла и, обходя стволы,
Увидела, что опечатанный
Отвален камень от скалы,

Та, что разжала пальцы с мускусом
В пещере, светом залитой,
Та, что завидя гроб пустой,
Бежала прочь объята ужасом
И скованная немотой.

О Саломия в кофте латаной,
О прикусившая язык,
Не я ль сегодня твой двойник?
И ты вела бы, будь ты грамотной,
И прятала бы свой дневник.

Не надо ясности
Ни черни, ни царю.
Я не из праздности,
Я дело говорю.

Не надо ясности
Нигде и никогда.
В какой напрасности
Зажглась моя звезда?

Где доля лучшая?
Ищи её, свищи!
Звезда горючая
Сгорай быстрей свечи,

Залейся тучами,
Уйди в песчаный грунт
Звезда падучая
И пугачёвский бунт.

В доме — пусто и в стране — не густо.
Только ложь — рекой.
Что-то тускло освещает люстра
Под моей рукой.

Ну конечно, под рукою — зыбка,
В зыбке — никого, —
Лишь мерцает первая улыбка
Сына моего.

А понятно ли тебе на небе
Ангелов родство?
Может быть, нуждаешься ты в хлебе
Слова моего?

Я тебя баюкаю, малютка,
И всю ночь не сплю.
Нет, не люлька, под рукою — лютня,
В лютне — ни лю-лю.

А кому ты скормила душу,
И сама ты уже не знаешь,
И, похожая на кликушу,
Ты сама себя заклинаешь:

Проклинать — не твоё занятье,
Уличать — не твоя забота,
Ты надень-ка белое платье
Да ступай-ка ты на болото.

Поклонись там ягоде-клюкве,
И она тебя озадачит:
Цапля дивная в чёрном клюве
Нянчит душу твою и плачет.

Дождь, замри! И, река, замри!
И замри, трава на лугу!
Я в долгу у моей земли,
А земля у меня в долгу.

Вся в руинах моя судьба.
Но мне в глотку кляп не забит.
Как архангелова труба,
Моё горло сейчас трубит:

Я такое в уме ращу,
Я такое в душе ношу:
Невозвратное возвращу,
Убиенное воскрешу.

Уже есть свет и тьма, уже очерчена
Вся твердь — вода отъята от воды.
Нас нет ещё, но прочно обеспечена
Земля цветеньем и даёт плоды.

Наверное, на каждый день творения
Уходит вечность. В небе ещё нет
Светил для дня и ночи освещения,
Для исчисленья наших дней и лет.

Ещё нас нет, и торопиться некуда,
Ещё в реке — ни щуки, ни линя,
А в воздухе — ни голубя, ни беркута,
И ты ещё не предавал меня.

Ещё до дня шестого бездна времени,
Нас нет ещё, — и нет сомненья в том,
Что истина сильней любого семени,
Какое мы посеем и пожнём.

Нас нет: ещё из рая мы не изгнаны,
Ещё пустует памяти подвал,
Нас нет ещё — и наши сны не изданы,
И ты меня ещё не предавал.

Я сбилась с музыки — и всё искажено
Как в зеркале кривом:
Семейство зонтичных, и в облаке окно,
И даже солнце в нём.

Опушка милая мне больше не мила,
Хоть мятлик розоват.
Я сбилась с музыки, такие, брат, дела,
А впрочем, ты не брат.

А кто — и вымолвить я не осмелюсь вслух,
Хоть рот полуоткрыт.
Я сбилась с музыки — и только… Волчий пух
С татарника летит.

Идём сквозь невзгоды
В жару и в метель,
Ты, чудо природы,
И я — твоя тень.

Отбрасывать, значит,
Ты должен меня,
А что это значит,
Скажи, для меня?

То — в пекло, то — в прорубь,
И я устаю.
Напомни, мой голубь,
Мне младость мою!

Неужто я пела?
Неужто был дом?
Неужто я смела
Быть чьим-то ребром?

Отходчивый, гневливый
Морской прибой,
Мой норов прихотливый
В родстве с тобой.

Опять в объятья схватишь
И бросишь в дрожь,
Одной волной откатишь,
Другой — прибьёшь

К песку, где жизнь шальная
Шла, трепеща,
Одной рукой роняя,
Другой — ища,

И тех, кого любила,
Не берегла,
Одной рукой манила,
Другой — гнала.

Мне не надо иного подспорья,
Чем от уст отлетевшая мгла...
Двадцать лет я не ведала горя,
Потому что сама им была.
Обо всём запрещённом я пела,
Обо всём разрешённом — молчу,
Лишь гляжу, как черёмухи пена
Луговую венчает парчу.
Да дивлюсь, что я вижу впервые
Не людской, а растительный мир,
Не эпоху, чьи мысли кривые
Душу живу протёрли до дыр.

Душа не в занозах и плоть не в заносах, —
Зимою и летом бытую прекрасно,
Я есть пустота, сквозь меня, как сквозь воздух,
Проходит всё то, что движенью причастно, —

И стая гагачья, и стадо бизонов,
Небесные струны, и время, и люди, —
В лавровых, в терновых венках и без оных,
Заблудшие в правде, завязшие в блуде.

Всё то, что идёт, об меня не споткнётся,
И мне на идущее не опереться,
Но чьё-то дыханье во мне остаётся,
И чьё-то во мне разрывается сердце.

Закружилась земля, закружилось и небо, и ах, —
Что-то падает сладко из самой подложечки в пятки.
Колесо это чёртово — отдых и призрачный страх —
Населенья игра с повседневными страхами в прятки.

Никогда не каталась на чёртовом том колесе,
Никогда ты не висла на первой подножке трамвая,
Ты боялась того лишь, чего не боялись мы все,
Потому что росла, общий ужас в себе убивая.

Ты по шпалам кралась — по следам арестантских колёс,
Подбирала бумажки с фамильями и адресами,
Чтоб никто не засёк, чтобы ветер степной не унёс,
Чтоб дошли доплатные — с живыми ещё голосами.

Ты конверт украшала картинкою переводной,
Чтобы было письмо на девчоночьи письма похоже,
И что даже меж строк эти вести не дышат виной,
Не умишком дошла, а всей детской гусиною кожей.

Второгодница третьего "б", ты твердила себе: не робей,
Пряча вести с неволи меж книжек в потёртом портфеле,
И не в небо меж туч запускала своих голубей,
А на разных углах опускала в почтовые щели.

Отчего же теперь, когда мёртвых звучат голоса
Из раздвинутой толщи полувекового тумана,
Ты боишься любых перемен, как того колеса,
Того чёртова, чёртова, чёртова самообмана.

А в ответ — то ли вьюга шуршит в подмосковной трубе,
А в ответ то ли снится прокуренный твой хрипоточек:
Ну какой ещё спрос с второгодницы третьего "б",
Я во всём отстаю и теперь... Я застряла меж строчек.

Мы люди, мы прописаны в Гоморре
И не испепеляемся в огне.
Шумит, как грех неискуплённый, море,
Но иногда я слышу в полусне —

Рыдает сам Господь за облаками
Рыданием разгневанной любви:
Вы — ангелы мои, но оболгали
Самих себя и сделались людьми.

Бессонной стала ночь, а день — беспечным бредом,
Где и в снегу любой мне куст и ствол знаком,
А всякий человек, пусть и сосед, — неведом,
И с лесом в сговоре их обхожу тайком.

...И вновь не сплю в дому гостиничного типа, —
Насколько день шкодлив, настолько ночь строга,
Не дозволяет мне унизиться до всхлипа:
Жизнь укорочена — удлинена строка.

Удлинена и мысль о том, что на пороге
Смерть нищенкой стоит, и я скуплюсь подать
Свою копейку-жизнь. Ведь скоро в снежной тоге
День бредящий придёт, а с ним — и благодать —

Не мыслить, не страдать...

Провод заменил лучину,
Повод подменил причину,
А для повода — всё любо,
Ты права, моя голуба.

Повод был пить самогонку,
Повод был вопить вдогонку:
Нежен тёрн, а лавры грубы!
Ты права, моя голуба.

Голос — вымогатель эха,
Слёзы — попрошайки смеха,
Горе слепо, счастье глупо...
Ты права, моя голуба.

Я пишу никому, потому что сама я никто,
Я пишу никуда, потому что сама я нигде,
А как вспомню про страх и про совесть, про это и то, —
Пузыри на воде, пузыри, пузыри на воде...
И в смятенье терзаю видавшую виды тетрадь:
Неужели опять кто-то трубку закурит в Кремле,
Ну а мы в табачок да и в дым превратимся опять, —
И пойдут пузыри по земле, пузыри по земле...
Что ответит бумага на этот вопрос непростой?
Ничего. Ей неведом ответчик, неведом истец,
Не поймёт, почему как невесту под белой фатой
И сегодня старуху идею ведём под венец.
А как станет вникать — удивительно, чёрт побери! —
Пузыри в небесах, пузыри в небесах, пузыри...

Рождённая при беззаконностях,
Ударенная под дых,
Я думаю об отвлечённостях
И фактами делаю их:

Пространство — есть население,
А Время — это народ,
Сей вывод, как преступление,
Покою мне не даёт.

С эвклидовою наукою
Я, глупая, не в ладу,
Меж двух параллельных аукаю
И верю, что их сведу:

Как реквием и колыбельные,
Как хладость ума и страсть,
Две здешние параллельные
Должны наконец совпасть.

Пространство в недвижной копоти
Да время с рваной губой...
Меж ними мой голос, Господи, —
Безумный подкидыш твой.

А моя судьба —
Вся как есть татьба:
Музыку украла
Я у тишины,
Мужика украла
У скупой жены,
У зимы украла
Снежный посошок,
У сумы украла
Тонкий ремешок,
Я украла кошку
У чужих ворот,
Я чужою ложкой
Обжигаю рот
И в чужой кастрюле
Слёзы кипячу,
Может быть, и пулю
Сдуру отхвачу.

Заметелило, завьюжило
Да по всей стране.
Я, по счастью, занедужила —
Вот и жарко мне,

В голове событья сдвинуты,
Жизнь, чего ты ждёшь? —
И перо из песни вынуто,
Как из сердца нож.

Что со спущенными петлями
Бродишь вдоль окон?
— Под снегами да под пеплами
На Руси — огонь!

О чём ты, дождь, о чём, печальник?
Да и пора твоя прошла.
Опять курю, пододеяльник
Опять, задумавшись, прожгла.

О том ли плачешь, что охота
Вернуться в глушь опальных дней,
Где я провидческую ноту
Брала на скрипочке твоей.

Не мне ли вторишь, что воспитан
Живить долины и холмы,
А нынче ядами пропитан,
Которые извергли мы?

О чём ты, дождь, о чём, рыдальник?
Иль вправду мир наш проморгал,
Что он стоит как подзеркальник
Без трёх магических зеркал?

Если такое случится,
Овцою не станет волчица,
Голубкой не станет змея,
И трупом не стану я,
А стану дождя подобьем —
Плакучим твоим надгробьем.

Он сам себе назначил этот август
С ошибкою в два месяца всего,
И чуткий страж, тысячеглазый Аргус,
Преображенье прозевал его.

Всё так и вышло, как в стихотворенье
С надмирностью его житейских строк,
В минуту напряжённого прозренья
Лишь в сроках ошибается пророк.

Всё так и было тут же после мая,
С тем уточненьем, что во гробе прах
Из дома плыл, цветенья не ломая,
На вытянутых скорбию руках.

И так его душа прощалась с телом,
Да и со всеми, кто его не спас,
Что день июня во цветенье белом
Преображался в Яблоневый Спас.

Всё яблоками в мире освещалось,
Заворожив окрестные места,
Когда с землей душа его прощалась
Под той сосной налево от моста.

Я не то чтоб уподобилась невеже,
И не то, чтобы лежит на мне проклятье, —
Разошлись, как будто швы на ране свежей,
На душе моей привычные понятья.
И под вязами в тени зелёной замши,
Здесь, под вязами у истринской излуки,
Променяла я, души не залатамши,
Встречи явные на мнимые разлуки, —
И молюсь не там, где клир и прихожане,
Где алтарь стоит, свечами окроплённый,
А вот в этой всем ветрам открытой ране, —
В безоконной, в безыконной и в беззвонной.
В этой церкви не устроили, по счастью,
Ни архива и ни базы под капусту,
И ни склада, где ржавели бы запчасти,
Остаётся сие место свято пусто.
Я хожу сюда по мосту подвесному,
И сама-то я — подвесок, но об этом
Я избыточно пространству областному
Говорила возле Рузы прошлым летом.
А сейчас о церкви сказываю вязу:
В ней кирпич — и тот простил разбой и свинство, —
И на месте, где б сиять иконостасу,
Сквозь кирпич взросло берёзок триединство,
Вместо свечек — мох цветущий и ромашки,
Вместо колокола — скворушка поющий.
Только здесь я не даю себе поблажки,
Здесь — в разрушенной и всё-таки живущей.
Только здесь прощаю недругов заране,
Только здесь исход я вижу из разрухи,
Где ещё, скажи, молиться свежей ране,
Как не в старой, заломившей, точно руки,
Крест, по лености оставленный когда-то...
То ли всяк пиит устоям поперечен,
Но я верю, что Россия не распята
Только там, где даже камень человечен.

Всё, что на мне и предо мной, — стандартное:
Дешёвый крестик, образ без оклада,
Тахта и стол, и зеркало квадратное,
И синяя серийная лампада.

Она и нынче вечером засвечена,
Фитиль нехитрый — скрученная вата.
Я тоже вещь. Но я очеловечена
Молитвою за суетного брата.

В моём быту, где всё — обыкновенное,
Трагичны дни мои, но беспечальны,
Поскольку даже чувство сокровенное
И мысли и дела мои банальны,

Как свет и тьма, как щедрость и стяжательство,
Как листопад — предвестник снегопада.
Да, вот ещё! — как братство и предательство...
Не гнись, мой крест, светись, моя лампада.

Если Время представлю вам в жанре автопортрета
И поставлю его против ныне текущего света,
То оно вам напомнит портрет Дориана Грея
Искажением черт по причине пороков бесспорных:
Вы в зрачках моих чёрных увидите двух беспризорных,
Под котлами ночуют они, кулаками друг друга грея.
Их извергли в наш город распухшие русские недра
Деревень раскулаченных — словно два тощеньких негра.
Близнецы, — то ли в саже котлов, то ли в той вулканической саже.
И уже приспособлены голодом к нищенской краже.
А во рту моём красная дырка вам мало что скажет, кроме
Той подробности мелкой, что братья меня побили,
Потому что живут под котлами, а я — при маме и в доме.
А потом принесённый мной хлеб на троих разделили,
И, простив мне лохмотья свои и мой бантик крахмально-алый,
О руках своей матери мне рассказали в подъезде:
«Так распухли они с голодухи, аж кожа как зеркало стала,
Мамка глянула в руки свои и привстала: Поесть бы! —
И не стала дышать...». И поэтому в автопортрете
Гладко-серые руки мои — есть два зеркала эти,
Отразившие русых сирот на печи возле трупа,
Близнецов, что лишили меня переднего зуба.
Впрочем, зуб коренным ещё не был, а только молочным,
Да и Время казалось себе молодым, беспорочным.

Жизнь закругляя, её обостряю черты я:
Как так случилось, что вижу стены я четыре?

Где вы, моря и равнины, вершины, подножья,
Где ты, зелёная, синяя храмина Божья?

Как так случилось? И всё же я знаю, в чём дело!
Время на месте меня, как юлу, завертело, —

Вот и подстроило ловко с пространством разминку,
Я ж никогда не готова была к поединку

С временем, что отнимает с улыбкою хама
Рыбу у моря, а человека у храма,

Воду у рек, у земли плодоносную почву...
Скажут, опять из себя богомолку я корчу.

Видимо, корчу, — во мне раскачалось смиренье,
С временем в тяжбу за чудное то измеренье,

Где ничего, кроме праха, у нас не отымет могила,
Я с опозданьем изрядным сегодня вступила.

Время в отместку завертит меня ещё пуще!
Но — отлетел потолок, и открылись мне райские кущи,

Я огляделась и вижу, что время исчезло,
И, холодея, я падаю в тёплое кресло.

Случайная, как соловьиный помёт,
Оброненный на подоконник,
Жизнь вышла из книги и в книгу уйдёт,
Всего вероятнее — в сонник.

На лоне, где пишущий дачник окреп,
По горло уйдя в огородство,
Где есть у меня и бумага, и хлеб,
Своё ощущаю уродство.

Уедут соседи, и выпадет снег,
Похожий на суперобложку, —
Увижу приблудшую в нынешний век
Мемфисскую чёрную кошку.

На лунно-голодный египетский взор
Пойду, как лунатик, шатаясь,
И тварь-божество я впущу в коридор
И дам ему всё, чем питаюсь,

И крепко с прапамятью я подружусь,
Но, может быть, неосторожно...
Я вышла из сна, и я в сон возвращусь,
Какой толковать невозможно.

Как говорится, я закрыла тему
И вместе с нею толстую тетрадь,
Осталось доказать мне теорему,
Что можно и без воздуху дышать.

Ты — воздух мой, моё больное время,
И позабыв предательство твоё,
Держу тебя весь год в аптечном креме,
Меняю то примочки, то бельё.

Губами приникаю к каждой язве,
В душе и тень обиды истребя,
Лишь в кратком сне всплакну: ответь мне, разве
Могла б когда-нибудь предать тебя?

И знак мне есть, что ты из хвори выйдешь,
Ведь смерти я к тебе не подпущу,
И ты ещё меня возненавидишь
За то, что вновь предашь, а я прощу.

И из сиделки став твоей оскомой,
Я в безвоздушный слой уйду дышать, —
И теорема станет аксиомой,
И жизнь раскроет новую тетрадь.

Но все слова, что преподносишь ты
После разлуки длительной и нищей, —
Такие запоздалые цветы,
Какие не приносят на кладбище.

Давай-ка лучше просто посидим,
Свою любовь молчанием помянем,
Так призраков её не оскорбим
И бабочек её мы не обманем.

Ты видишь, под глаза мои легли
Круги моей вины, твоей измены.
А призраки, как бабочки, легки,
А бабочки, как призраки, мгновенны.

Два белых бражника, чьи крылья — тонкий шёлк,
Садятся на шиповник.
Мне больно, бражники, и не возьму я в толк:
А кто всему виновник?

И где тутовник мой? Давно бытую врозь
С тем деятельным садом,
Где подражала я, чтоб легче мне жилось,
Искусным шелкопрядам.

Прядильня пышная, но слишком жизнь груба
Для шёлкового слова,
Иглу шиповника всучила мне судьба,
И нить моя сурова.

Два брачных бражника, чьи крылья — нервный шёлк,
И первый выстрел почки,
И строчка дятлова, и соловьиный щёлк,
И дождика звоночки, —

Весна блаженствует: приспели времена
Раскрепощенья духа,
И речь открытая на улицах слышна,
Да я уже старуха.

К беззвучным выкрикам, к житью с зажатым ртом
Я привыкала долго,
Беда под силу мне, а радость не в подъём
И уязвимей шёлка.

И вдруг кощунственный я задаю вопрос
В час крайнего смятенья:
Голгофу вытерпел, но как Он перенёс
Блаженство воскресенья?

Мы встретились — так было суждено,
Мы разошлись — так стало неизбежно,
И наших слёз тяжелое вино
Глотало небо жадно и неспешно.

У неба, согласись, куда острей
Потребность в соли, нежели в глюкозе.
Когда б не слёзы, не было б морей,
Наверное, когда б, когда б не слёзы...

Так думаю, так легче думать мне,
Что все мы плачем лишь во имя моря
Беспечного, с заначкою на дне
Жемчужин счастья и кораллов горя.

Недаром цвет коралла красноват,
Как та ладонь... Всё в жизни справедливо.
А жизнь — но кто же в этом виноват? —
Подобие прилива и отлива.

Как дышит море, из волны в волну
Медовую луну переливая.
И коль всплакну — от нежности всплакну,
Что ты живой и я ещё живая.

Для грусти нету повода,
На лоне я бытую,
В овраг спускаюсь по воду,
По воду святую,

И поскорбеть мне некогда —
Веку век не ровня, —
Что здесь стояла некогда
Ладная часовня.

Стучит вода по донышку, —
Мол, давние делишки:
Разнёс народ по брёвнышку
Часовню на дровишки.

Вы дети спящей истины,
Никто её не будит,
Народ вокруг воинственный,
Таким он и пребудет:

Сам себя и высечет,
Сам себя обкрадет,
Вошь гребёнкой вычешет,
Бороду огладит.

На территории игольчатой и лиственной,
На чернозёмной, на болотной, на степной
От русской нации до самой малочисленной
Нет не обиженной сегодня ни одной.

Причины ясные, а следствия туманные.
И мы не ведаем, что завтра натворим.
Все швы разъехались — и вскрыты раны рваные,
Каких не видывал и августейший Рим.

Все слёзы высохли, и воды обмелели.
О чём мне ангелы сегодня ночью пели?

Душа, насытившись терпеньем и позором,
Перенасыщенным становится раствором.

Кристаллы выпали, — их свойства мне не ясны,
Средь них магический, увы, искать напрасно, —

Они итог таких судеб, такой разрухи,
Что опускаются глаза мои и руки.

Пусть не подобья мы, пусть мы Твои поделки,
Пусть велики Твои дела, а наши мелки,

Пошто кощунствую и к ангельскому хору
Боюсь прислушаться, как к собственному вздору.

I
Над городом стеклянные туманы.
Окраина, застройка пустыря.
Пейзаж мне сон напоминает рваный —
Кусок пруда, осколок фонаря,
Отчётливее — башенные краны.
Здесь окна в сетках, видимо, не зря.
А в процедурной дух стоит дурманный,
Смесь валерьяны и нашатыря.
Там движет время часовая стрелка,
Как будто бы слепого поводырь, —
И в книжке записной трясётся мелко
Густая телефонная цифирь, —
Ах, крёстная, ищу твой номер дачный.
Он, как в Москве, такой же семизначный.

II
Как битое стекло, мерцает лёд,
И жаль душе не то, что я отрину,
А то, чего душа не обретёт.
Себе я перегрызла пуповину
Молочною десной, — ничтожный плод
Той лагерницы, верившей в доктрину,
Что лишь её — зазря... Но кто-то в спину
Меня толкает, на меня орёт
За книжку записную санитарка,
Её глаза как два свечных огарка:
Лет через семь, как кончилась война,
Лечили здесь её от алкоголя,
И не ушла на волю — что ей воля?
Там ей велят, а здесь велит она.

III
Опять в свои ударив барабаны,
Судьба берёт за шиворот меня,
Суёт мне мыло — день сегодня банный,
Но ванна — это тоже западня.
Немеет рот, язык как деревянный,
Едва воды касается ступня,
Я ледяные вспоминаю ванны
В подвале, где молчала я три дня:
"Ты видела, сознайся, одноклассник
Соскрёб с портрета бритвою усы
В спортивном зале. Был ли соучастник?"
Но я молчала, тикали часы
За стенкой, и колечки перманента
Разламывались в ванне из цемента.

IV
Судьба меня за шиворот берёт,
Бросает в ночь сорок второго года.
Перевернёт мне душу этот год:
Стоит брезентом крытая подвода
У госпиталя, там, где чёрный ход,
Гружу я трупы за мензурку мёда,
За чёрный с красным джемом бутерброд.
Мне лёд мертвецкой руки ест, как сода.
Я — школьница, подросток, худоба,
Впервые вижу я мужское тело,
Но мёртвое. Опричница-судьба,
О как ты далеко вперёд глядела, —
Как эта смерть, что здесь во льду лежит,
Передо мною обнажится быт.

V
Весь быт мой, умещённый в чемоданы,
Он, право же, не стоит ни гроша:
Подарок мужа — коврик домотканый,
Шубейка, туфли цвета камыша,
Тетрадь, кофейник, перстень пятигранный
И два из моря взятых голыша —
И ни крупиночки небесной манны.
Не к ней ли продирается душа
Сквозь кожу барабана и сквозь платье,
Залитое непраздничным вином?!
Как хочется немного благодати,
Как хочется не помнить о былом!
И я средь ночи так беспечно плачу,
Как будто всё ещё переиначу.

VI
Из-под кровати под кровать бредёт
Квадратик солнца, сквозь тугую сетку
Струится предвесенний небосвод,
На всём сегодня оставляет метку,
Рябые соты на стену кладёт,
Пятнистый зайчик влез на табуретку,
И луч, увидев сонную соседку,
Перекрестил её раскрытый рот
И тут же подошёл ко мне вплотную,
По лбу погладил, как сестру родную,
И это милосердное родство
Меня как будто вынесло из склепа.
А я-то думала, что солнце слепо
И дарит свет, не видя ничего.

VII
Вокзалы... Общежитья... Балаганы...
И вот больница — любопытный дом.
Пугающий, хотя и постоянный
Вопрос: "Вы переносите с трудом
Несправедливость, ханжество, обманы?"
Я не спешу с ответом. Дело в том,
Что правдолюбье (им больны смутьяны) —
Шизофрении явственный симптом.
И я молчу, как там три дня молчала,
А врач глядит с улыбкой, без вражды.
Что ж, мне и от улыбки полегчало,
А он себе в стакан налил воды, —
Предвидел ли, учась психиатрии,
Что предстоят ему дела такие?

VIII
Где дни одеты задом наперёд,
Там балаган. Там в недрах призеркальных —
В толпу переодевшийся народ.
В личинах шелушащихся и сальных
Он водит повседневный хоровод, —
Как бы не помня черт первоначальных,
Он за лицо личину выдаёт.
В подземных переходах привокзальных
Как лёд мерцает застоялый свет.
У выхода вдруг пячусь в глубь напора
Движения, но по толпе сосед
Меня вытаскивает: вот умора!
Сейчас за столб фонарный ухвачусь —
Я площади переходить боюсь.

IX
И вновь я там же, где была когда-то,
И крёстная опять придёт сюда:
По-детски простодушно-плутовата,
Подчёркнуто седа, но молода,
На тумбочку поставит три граната
И морс: "Ты можешь жить у нас всегда,
Да вот с людьми ты ладишь трудновато,
С пелёнок и ранима и горда,
Но всё ещё, надеюсь, обомнётся,
Боюсь я отрицательных эмоций,
Не обижайся, детка, я пошла..."
Уйдёт, а я вздохну: в трамвае давка,
Но вспомню: ждёт её машина главка
И ужин в доме чешского посла.

X
В железной сетке небо и палата,
А здесь простор, а здесь такой простор,
Что кажется — земля и та крылата,
Вот-вот перенесёт через забор!
И поддевает снег моя лопата,
Как будто расчищаем мы не двор,
А нашу жизнь. Но корочку заката
Уже клюют вороны, и надзор
В тупом лице запойной санитарки
Нас в корпус загоняет: "Кончен бал!"
И отсверкал свободы призрак яркий —
Час трудотерапии отсверкал.
О призрак мой, о вымысел мой нищий,
Стал чище двор, да жизнь не стала чище.

XI
Стучат часы за голою стеной,
Как стрелка, жизнь моя бежит, вращаясь
По замкнутому кругу предо мной.
Смутьянов сторонилась я, покаюсь,
Была я и неверною женой,
Любовницей смурной, но возвращаюсь
Я постоянно памятью больной
В мертвецкую, где жизни ужасаюсь
Впервые, где и трупы не равны:
Лёд выдаётся сообразно званью!
Где до поры понятие вины
Открылось несозревшему сознанью.
А что такое первородный грех,
Я, кажется, узнала позже всех.

XII
И чудится: шагают пионеры,
Бьёт барабан. Куда идёт отряд?
А в балаган, где жизни костюмеры
Нас в маленьких доносчиков рядят.
Костры, как в первобытности пещеры,
Там, в пионерском лагере, горят.
И я была одной из дикарят,
Плясала вкруг костра, покуда серый,
Пещерный дым не выел мне глаза,
Но я не вдруг оттуда убежала,
И дымом замутнённая слеза
Ещё мне долго видеть свет мешала.
О детство, перестань, не барабань,
Дай мне вглядеться в утреннюю рань!

XIII
По тумбочке из крашеной фанеры
К стене поспешно движется паук,
Он озабочен, он исполнен веры,
Что паутина дело чистых рук,
Что муха есть разносчица холеры,
Её он втянет в свой девятый круг,
А после съест, хваля её размеры.
А вдруг ему и мыслить недосуг,
Работает и пищу добывает,
И это я, бездельница, сижу
И мыслю за него... Вовсю зевает
Соседка: "Ну и крик по этажу!
А вот паук — хорошая примета,
Бумажная, — не к выписке ли это?"

XIV

Я барабаню книжкой записной
По полочке стальной в холодной будке.
Как вышла из больничной проходной,
На воле я уже вторые сутки.
Где бытовать мне нынешней весной,
Куда звонить, кому под видом шутки
Признаться в бесприютности ночной?
Ну что мне стоит в здравом жить рассудке?
Попробую с людьми наладить связь!
И набираю номер я, смеясь,
Разъятый смехом рот — моя личина,
Мне совесть надоела, как нарыв!
Подходит к будке пожилой мужчина,
Газетою лицо полуприкрыв.

XV
Над городом стеклянные туманы,
Как битое стекло, мерцает лёд.
Опять, в свои ударив барабаны,
Судьба меня за шиворот берёт,
Весь быт мой, умещённый в чемоданы,
Из-под кровати под кровать бредёт —
Вокзалы, общежитья, балаганы,
Где дни одеты задом наперёд,
И вновь я там же, где была когда-то,
В железной сетке небо и палата,
Стучат часы за голою стеной,
И чудится: шагают пионеры, —
По тумбочке из крашеной фанеры
Я барабаню книжкой записной.

П и с ь м о

Вам, знающему, где Шеншин, где Фет, Вам, видящему только пятна света, я наговариваю свой ответ, — и диктофон мой цел, и есть кассета. У Вас, я знаю, под рукой тройник и стопочка кассет на полке рядом, — магнитозаписи любимых книг из общества слепых приносят на дом. Я счастлива, что в толстую тетрадь амбарную Вы пишете немало. По-прежнему ли водит Вас гулять собака вдоль вечернего канала?
Известно Вам: по воле сильных сих три года, как я вычеркнута напрочь из каталога мёртвых и живых, да стоит ли об этом, глядя на ночь? Но коль пошла такая чертовня, что я и есть, и вроде нет меня, фантастику введу я в письмецо, для ясности метафору раскрою: в пределах грамматического строя я потеряла первое лицо в попытках отыскать лицо второе. Напрасные попытки! Невдомёк мне было, что в безумном лихолетье нет общности, и каждый — одинок, и все вторые лица — лица третьи.
Гармонию сковала немота. Над пропастью нет прочного моста, но там, где Время несколько покато, местоименья бьются за места на стыке анекдота и плаката, и каждое боится третьих лиц, а были годы — и себя боялось, когда на убиенных и убийц грамматика эпохи распадалась.
Но вижу: Ваш, за толстой линзой, взгляд исполнен кислого недоуменья — это метафора или доклад о культе личного местоименья? Нет, я клоню к сегодняшнему дню. В подземной пробке, в аэровокзале, с трудом одолевая толкотню, своё лицо я отыщу едва ли... Личину, что ли, отыскать вначале? Известно, что у нас, хоть в крик кричи, местоименьям личным без личин прожить нельзя. Но, о втором лице погрезив, я забыла про личины и алгебру, где ум под АВС любые подставляет величины.
А то, что я без всякого лица, как будто никого не беспокоит: в том — вежливость, а в этом — хитреца, кого-то, впрочем, это и устроит — пройти, не кланяясь... В ряду моём, в опальном и редеющем так явно, как белый след на небе голубом, ещё друзья остались. Был недавно церковный истопник... Спасибо Вам за приглашенье: из кругов привычных с восторгом вырвусь я к Пяти Углам, лишь разберусь в местоименьях личных.
Грамматика нам не сулит надежд. Но там, где в морфологии есть брешь, произошёл неслыханный мятеж: возликовав, взметнулось отщепенство — воскрес распятый звательный падеж! Позвать бы: "Отче!" Но, увы, блаженство звать и молиться не досталось мне.

Первый постскриптум понять обстановку поможет.
Время слегка покачнулось — а век уже прожит,
Прожит мой смех, подозрительность стала привычкой,
Прожиты слёзы — опасность подходит вплотную.
За город я убежала и тихо тоскую:
Некто ключами двумя иль одною отмычкой
Дверь отпирает и входит в квартиру пустую.
Все эдисоновы разъединяет контакты,
Зеркало напополам разрезает алмазом,
Книги тасует... Всё это голые факты,
Не сновидения, сдвинутые по фазам,
Где я летаю так, словно плаваю брассом.
Низко летаю во снах, расстояние в локоть
Между землёй и плывуще-летящим телом,
Низко лечу, однако алмазный коготь
Не в состоянье разрезать, даже потрогать
Жизнь, и она остаётся единым целым.
Только возьму я себе эту мысль на заметку,
Как покачнётся пространство и сон мой включится
В явь так легко, как включается вилка в розетку,
И если что-нибудь и остаётся от птицы —
Это мой жест, подбородок вобравший в ключицы.
Надо бы в город вернуться! Бедные вещи
Битые, сбитые с толку ждут объясненья,
Что за неопределённое местоименье
Вновь наводило в дому беспорядок зловещий.
Бедные вещи! Спасают ли их сновиденья?
Надо б вернуться... Нет, лучше наймусь в сторожихи,
Буду стеречь двухэтажную зимнюю дачу
Члена литфонда: по-своему честный и тихий,
Мелкой подачкой решит и мою он задачу,
Как бы не видя, что я не смеюсь и не плачу.

Иным наполню ладом постскриптум № 2,
В нём дышат не на ладан, а на ладонь слова.
Зима себя забыла, погодишка — гнильцо,
Льёт дождь, ладонь прикрыла то место, где лицо,
Для зрения меж пальцев оставила просвет:
В лесу для постояльцев безумных правил нет.
Из хвойных здесь без хвои стоят одни кресты,
Из птиц — птенцов зимою растят одни клесты,
Все беличьи излишки здесь подъедает клёст,
Обглоданные шишки бросает на погост.
Льёт дождь, и, прикрывая ладонью пустоту,
Иду, да вот кривая выводит не к мосту:
Уже встречались где-то! В дублёнку он одет,
В одном глазу — кассета, в другом — фотообъект.
В свой "жигулёнок" леший зовёт на полсловца:
"Вам выгодней и легче остаться без лица.
Над нашим предложеньем подумайте... У нас
С необщим выраженьем есть лица и без вас —
Таковский, и Сяковский, и все этсетера.
А, кстати, Никаковский к вам заезжал вчера?"

Постскриптум третий — это быль, и к Вам большая просьба,
А в просьбах самый верный стиль — возвышенная проза:
Служил мой друг истопником в церквушке подмосковной,
Он был с каликами знаком и с утварью церковной.
Меж колоколом и котлом располагались будни,
Он распивал со звонарём поллитру пополудни
И неприкрашенную жизнь приподымал стихами,
Где лавры с тернием сошлись, котлы с колоколами.
И колосился жёлтый звон над чёрною котельной,
Поэт был в уголь погружён по самый крест нательный,
И весел был, и трижды прав, деля младые чувства
Меж русским гульбищем дубрав и сутками дежурства.
Не устаёт он восхвалять восточное славянство,
Но и его взялись стращать лишением гражданства,
И прячется по городам, молясь звезде окольной,
И окликает по ночам котельню с колокольней.
Его стихи издал сейчас заокеанский "Ардис",
И если посетит он Вас (дала и Ваш я адрес),
Вместо меня лицо сие хоть на ночь приютите,
Мой друг всегда навеселе и в курсе всех событий.

Этот, четвёртый, постскриптум про то
Зеркало, где я н и к т о и н и ч т о,
Зеркало, где отражения нет, —
Лишь от алмаза змеящийся след.
В зеркале, где я н и к т о и н и ч т о,
Нет моей шапки и полупальто,
Нет фотографий, любимых вещиц,
Книг самодельных и чистых страниц, —
Всё, до чего ни дотронусь рукой,
Вдруг исчезает во мгле ледяной.
Зеркало, видевшее меня
Чуть ли не с самого первого дня —
С матерью и на плечах у отца, —
Мне не прощает потери лица.
То в сундуке, то в рогожном мешке,
В долго трясущемся товарняке
Следовало неуклонно за мной
Бабкино зеркало в рамке резной.
Всякое было меж нами в дому —
Била я и башмаком по нему
Ночью, в ту зиму, когда поняла,
Что я второму лицу не мила.
С рюмкой в руке и в рубахе ночной
Плакало зеркало вместе со мной,
Всё мне прощало, не помня обид,
Только потери лица не простит,
Да и себе не простит — не могло
Сопротивляться алмазу стекло:
Лучше б себя от уродства спасти,
Лучше б на самоубийство пойти,
Рухнуть всей тяжестью на пришлеца,
Всеми осколками — в мякоть лица.

А для пятого постскриптума в кофемолке зёрна мелются,
И она со мной настырными рассуждениями делится:
Есть, мол, пенсия приличная и сторожка в дачной местности,
А местоименье личное пусть блуждает в неизвестности!
Мысль о маске обязательной кофемолкою навеяна,
И пустое место тщательно фотографией заклеено:
Юное местоимение, чистый лоб и щёки гладкие,
От айвового варенья (иль от клея) губы сладкие,
Чёлка редкая, короткая, а глаза вразлёт косящие,
Выражение не кроткое и прощенья не просящее.
Что, однако, натворила я! — под затылком тучки душные,
И на сны медленнокрылые набегают волны южные:
Здравствуй, радость, море-морюшко — синий глаз, седая бровь!
Здравствуй, радость, горе-горюшко — несмышлёная любовь!
Утаён Семьёй и Школою грамматический распад,
Мы влетали полуголые в море, в блещущий закат.
Там мерцала сердоликами Афродиты колыбель,
И с сияющими ликами выплывали мы на мель,
Поцелуями, медузами обжигались на волне,
Но уже ночами с музами откровенничалось мне.
Это были лозы гибкие, и шепнула мне одна,
Что искать я буду гибели и паду я ниже дна,
И, когда всё перемелется, пересыплется за край,
Назову медовым месяцем лишь невинный этот май.

Ускоренная современным ритмом,
Грамматика — как белка в колесе,
И магмою дохнёт на Вас постскриптум,
Где смешаны местоименья все:
Теснится под землёй — к бедру бедро, —
Спешит двумя потоками столица,
Задерживая на мгновенье лица
В оконном, чёрном зеркале метро.
Неси меня, кружи за мой пятак!
Что ведал Данте о подобном круге,
Где все впритык — раззявы и хапуги,
Алкаш и школьник, умник и дурак?
И грешники здесь вовсе не мертвы,
В отличие от дантовского ада
Они живут для блуда и жратвы,
И лгать им надобно, и красть им надо.
Мне кажется, я тоже не умру,
А так вот и останусь в этом круге,
И я невольно подымаю руки,
Заклеенную щупаю дыру.
Я даже рада, что останусь здесь,
В час пик, в его толкучке и трясучке,
В среде, где от получки до получки
Крадут, чтобы концы с концами свесть.
Со всеми под неоновым венцом
Вращаться буду на поддоне тверди,
И мне казаться будут лица третьи
Одним моим потерянным лицом.

Разорвёт сейчас седьмой постскриптум
Землю, замурованную в битум.
Только с массой я слилась навек,
Растворилась в ней, как эскалатор,
Точно лаву огненную кратер,
Смесь людскую выбросил наверх.
От наклеенного фотоснимка
Горстка пепла мне забила рот.
На одну восьмую невидимка,
Выброшена я в аэропорт —
Прямо в зал, минуя автостраду
И дождя зажившуюся тьму,
Прямо в зал — к редеющему ряду,
К тающему ряду моему.
Сколько раз мы близких провожали,
Сколько лиц взлетело и ушло!
В шереметьевском стеклянном зале
Лихорадит цифрами табло.
Что герой наделал! Недотёпа,
Законопослушливый солдат,
Чтоб над ним смеялась вся Европа,
Взял да и подался в тамиздат!
И собрату, чей герой народен,
Не дали на родине житья,
(С властью разговор бескислороден,
Впрочем, виза лучше, чем статья).
А пока он заполняет бланки
На себя, на дочь и на жену,
И его лицо горит с изнанки,
Как бы прожигая пелену
Дерзкого спокойствия, но это
Видим только м ы, а не о н и,
Те, чьи лица, как одна монета,
Хоть орлом, хоть решкой поверни.
Ну, а мы? Ненужные скопленья,
Мы уже прощаемся, уже
Кожано-таможенное племя
Роется в семейном багаже:
За барьером шмон на всю катушку,
Не пропустят Даля нипочём,
Даже куклу — Олину подружку
Щупают рентгеновским лучом.
За барьером, вежливо беснуясь,
Изымают книжку записную:
Эти кодовые письмена,
Где сплотились наши имена,
Наши телефоны, адресочки.
Но обыскиваемый упрям,
Взял он верх в последней проволочке
И победно улыбнулся нам.
И опять в грамматике смятенье:
Как же не додумались умы,
Что делить толпу местоимений
Можно только на о н и и м ы!
Как сильны о н и и как ничтожны,
Если нам от друга давних лет
Оставляют лишь барьер таможни
Да на небе реактивный след.
Пьём, вернувшись из аэропорта,
Пьём воспоминальное винцо.
Если мы — есть мы, какого чёрта
Мне моё отдельное лицо!

Хочу заранее, в постскриптуме восьмом,
Дать объяснение вопросу: отчего
Я к Вам повёрнута мучительным письмом,
А не к кому-нибудь из ряда моего.
И я отвечу Вам (хоть мне милей свобода,
Не доводящая вопроса до ответа):
Смешно, но в адресе письма такого рода
Повинно давности десятилетней лето.
О наши сборища, едва спадёт жара,
Под сенью колкою куоккальской сосны!
Какие белые стояли вечера! —
Черникой разве что слегка подчернены.
К заливу Финскому, где выпала мне милость
Быть Вами признанной, да что там — и хвалимой,
Я осмотрительно все годы не стремилась, —
Пусть вьётся в памяти дымок от славы мнимой!
Там, где меж соснами к заливу зыбкий спуск,
Песок рассыпчатый и лёгкий, как пыльца,
Июнь был пиршеством для слуха и для уст,
Редчайшим праздником для первого лица.
Он был единственным в моём существованье,
Одним единственным, когда почти что свято
В своё высокое поверила призванье,
За это, видимо, как за любовь, расплата...
А Вам не странно ли, мой друг, что сон и явь
Разъединяются легко, как провода,
Что в сновидениях, где я летаю вплавь,
Нет и на зеркале алмазного следа,
Что в сновидениях, где мыслю я порою,
Я вдруг додумалась, что Жизнь непобедима,
Что есть в единственном числе лицо второе,
Одно, Господнее, которое незримо,
И что Гармонией прикинулся абсурд,
И тот, наверное, с лицом, кто без лица.
Пришлю с оказией мой голос. И за труд
Всё это выслушать с начала до конца
Я Вас заранее благодарю...

А между тем зимний дождь обернулся летним.
Я задержалась с письмом, но не верьте сплетням, —
Здесь я, где вольно живётся одним пернатым,
З д е с ь, а не т а м, и этот постскриптум последним
Я назвала, чтобы с кругом не путать девятым.
Сама себе Гармония надоела,
Как только может себе надоесть старуха.
Полгода сидит в рубахе когда-то белой,
И перед ней бордовая бормотуха.
Как жадно делает меленькие глоточки,
Бутылка булькает перебродившим звуком.
Неужто так и пропьётся до самой точки
И ничего не оставит в наследство внукам?
А ведь когда-то в Санкт-Петербурге в белые ночи
Шпорой серебряной век перед нею звякал.
Что же с Гармонией делаться стало нонче?
Блок бы её увидел — навзрыд заплакал.
В шестиугольной её комнатёнке хаос,
Съехали с петель в общую кухню двери,
А ведь когда-то не только поэт, но и страус
Ей отдавали на шляпки нежные перья.
И Афродитой была, и Прекрасной Дамой,
Сафо, чей стих, как волна эгейская, выгнут...
Я Вас утешу: выхода нет из драмы,
А из трагедий всегда открывался выход.
Хоть на глоток отвернулась бы от бутыли, —
Розы лежат у размытого небом порога.
Неужто, думает, — все про неё забыли,
Неужто, думает, — полная безнадёга?
Простые изделья её не имеют сбыта,
На рынке на хитрые штучки взвинтились цены,
Сидит в рубахе ночной с отёчным лицом Афродита,
Но верьте: она возродится даже из винной пены
И именно здесь, в этом воздухе глухо закрытом,
С сокрытым броженьем, с мистерией алкоголичной.
Прошу Вас ответить лишь на последний постскриптум,
А предыдущие — давности полугодичной.

Я вздрогнула: ну кто б так рано мог
Прийти, не упредив по телефону?
Пока ключом я мучила замок,
Мой гость у лифта скинул башмаки:
— В Москве проездом я, прошу пардону! —
И, не представившись, мне протянул листки
И торопливый свой закончил монолог:
— Увы, находку куда надо сдал,
Поймёте вы, — перестраховки ради.
Но перед тем, как сдать, переписал. —
— Хотите кофе? — Но пустой порог,
И лишь в руках — страницы из тетради:

А
А может быть, всё это неспроста, —
И алфавит под переплётом красным,
Идущий лесенкой, и майские места,
Где Слово, разветвившееся в речь,
Тобою правит с попеченьем властным,
Чтоб избегала ты опасных встреч
На этом спуске некрутом от А
До яростно мятущегося Я
Наперекор как Жизни, так и Смерти.
Ступай, здесь за тобою нет хвоста,
Ступай с мечтой о манне бытия
И никогда не думай о десерте.

Б
Бывает и в невзгодах перерыв, —
Ведь есть же перерыв на предприятьях!
Как зонтик, облако цветущее раскрыв,
Стоит такой черёмуховый час
Над Рузою, что я в его объятьях,
О мёртвые мои, уже о вас
Бесслёзно думаю! — Меж нами лишь разрыв
Пространственный. Вы знаете о нём,
О мёртвые, точнее, чем живые, —
И радуетесь радостям живых
И плачете, когда мы слёзы льём.
Об этом догадалась я впервые.

В
Впервые не обидно мне весной,
Что не пожну того, что я посею
Хотя бы в этой книжке записной,
Где завтра заночует соловей.
Но соловьем не удивишь Расею,
Как опыт учит. И к тому же ей,
Забвенье видящей в бурде спиртной,
Не нужен от забвенья передых, —
Ей память не годится и в закуски!
О как дрожит стакан в руках худых! —
На что ей знать: на мост ли разводной,
На мост ли Бруклинский поэт выходит русский?

Г
Гнездо своё он вьёт не на ветвях,
А на земле. О, как неосторожно,
По-соловьиному он презирает страх!
Целенаправленной, да и шальной пятой
Его гнездо шутя прикончить можно.
Ну, а пока над мелко-завитой
Черёмухой звучит в полупотьмах
Ступенчато-ликующая трель.
Молю тебя, приятель, до рассвета
Не умолкай! В траве — твоя скудель,
А для души на вьющихся верхах —
И детство Моцарта и вечер Фета.

Д
Давно меня не посещал восторг,
Да и была ли пища для восторга?
Сулила осень северо-восток
Или несчастный случай на шоссе
С туфтовым актом для родни и морга.
Всё чепуха! Черёмуха в красе
Неслыханной, и каждый завиток
В бездумной отражается реке.
Здесь и прабабушка моя гляделась в Рузу,
С крестьянской силой в узенькой руке,
Стирая, юбки била о валёк
И приглянулась пленному французу.

Е
Едва ли всё тут правда, но не мне
Развенчивать семейное преданье,
Так нравившееся моей родне,
Которая исчезла без следа,
Без права переписки и свиданья
В уже обрыдлые читателю года.
Лишь чудом спасся бедный мой отец,
Чтоб вскоре пасть на праведной войне
С дырою под медалью "За отвагу".
Хоть я в генеалогии не спец,
А всё же был француз, и на стене
Храню наполеоновскую флягу.

Ж
Жива лишь эта фляга, но не для
Мемуаристики мне подарили книжку,
А чтоб вселить в неё от А до Я
Знакомых телефоны, адреса,
Но я в неё вселяю передышку
От быта, где редеют голоса
Приятелей, и где моя петля
На людных улицах вдруг обретает хвост,
Петле — досада, и хвосту — досада,
Поскольку путь мой так открыт и прост,
Как эти обнищалые поля,
Которым ничего скрывать не надо.

З
За ужином замолк пансионат
Леспрома. Видно, этому народу,
Что сам, как лес, коряв и сучковат,
Чьё ремесло — на сбыт и про запас
Валить и обрабатывать природу,
Не по нутру о трезвости Указ.
Не с тем ли дядей, глядя на закат,
Во глубине архангельских лесов
Делил бутылку, отбывая ссылку,
Поэт, который с детства виноват
В божественной перестановке слов,
В уменье Время облекать в ухмылку?

И
И мне с программой "Время" повезло,
Мне занял ветеран войны местечко,
Но так его с Указу развезло
В ближайшем к телевизору ряду,
Что я на луг сбежала, где овечка,
Чей жребий жертвенный похож на ремесло,
Ещё терзала нежную среду,
Хоть было ей давно пора в закут, —
Царица Флора с жертвенной не взыщет!
О небо, ну и пусть меня запрут
Или швырнут Харону под весло,
Коль под тобой и жертва жертву ищет!

К
Какая роскошь позволять себе
С истерикою обращаться к небу,
Которое в берёзовой гурьбе
Да и в людской толпе тебя хранит.
Какая чушь! Да и на чью потребу
Твой бесноватый глаз сейчас раскрыт?
Не ведовской ли служишь ворожбе,
Коль видишь и в овечке признак зла
И некую для общества опасность?
Очнись, раба святого ремесла!
С утра ступай на ту опушку, где в борьбе
С самой собой ты обретала ясность.

Л
Легко понять, что даже без цветов
И бабочек, опушка та прелестна,
Где прошлым летом, ужас поборов
Перед повесткой с вызовом туда,
Откуда выйдешь, нет ли — неизвестно,
Я занялась уроками труда
Словесного. Старик из стариков,
Сонет и тот осуществляет связь
С текущим днём надёжнее, чем пресса
И телетайп. И над собой смеясь,
Иду из корпуса, где двести номеров,
На изумрудную опушку леса.

М
Меж тем пансионат наш изумлён:
На крыше, где из жести слово "ОТДЫХ",
Искусством дятел крайне вдохновлён,
И в букве "О", двойник которой ноль,
Он упражняется в трескучих одах.
Но здесь язвят: "Бичует алкоголь!"
Так иль иначе, третьи сутки он
Без перерыва для иных утех
И червячка ни разу не отведав,
Жесть, словно дерево, долбит на крыше тех,
Кто валит лес и варит самогон
И дятлов знает лучше, чем поэтов.

Н
Но выяснилось: он сошёл с ума
В предчувствии зимы, трудяга-дятел!
Да и под этой крышей кутерьма-
Бутылки, женский визг, игра в лото.
И месяц май в канун июня спятил, —
Кто поумней, тот захватил пальто.
Нет вражины коварней и лютей,
Чем на весну напавшая зима, —
В ней скука варвара и жуткий смех тиранства, —
Свалила дерево, под снег взяла корма,
А всё из-за вмешательства людей
В не отведённое для них пространство.

О
О мстительности космоса вчера
По прихоти пера я сочинила, —
Да снег в окне увидела с утра!
Лежит черёмуха в венке своих ветвей!
О, будьте прокляты мои чернила!
...Всё ж приведу я на ступени сей,
Чтоб впредь не опасаться мне пера,
Ту мысль, что Пушкин высказал в письме,
Кому не вспомню, — мол, поэт — угадчик,
А не пророк. Коль так — конец зиме!
А нам с соседкой завтракать пора,
Она — из тихих и до времени увядших.

П
Порядок уважает и режим
Рабочая по деревораскройке.
Вот и сейчас, до завтрака, спешим
Прибраться в номере, да вдруг как застучит
Тишайшая моя по спинке койки:
"У нас вся мебель на бабье стоит!
Уж не детей, а секции родим!
И здесь — всё древесина, как в цехах!
И нас кроят! Мы тоже древесина!.."
Я руки в фиолетовых узлах
Ловлю и льну к плечам её большим, —
И у меня поплакать есть причина.

Р
Растить бы мне и пестовать внучат,
Рассказывать им бабушкины сказки,
Которые в крови моей горчат,
Да так печально кончились они,
Что грех придумывать весёлые развязки.
Не с ними ль я связую наши дни:
Огни болота, жертвенника чад,
Дым пепелища и надежды свет
Из красных глаз страны моей невинной?
Пусть мне — закат, а внукам — пусть рассвет,
Тот самый, что безгрешно был зачат
И с Воскресеньем связан пуповиной.

С
Словесность наша разветвлялась всласть
На шведском забулыженном болоте,
Где негде было яблоку упасть
Меж косточек российских крепостных,
Мечтавших не о граде, не о флоте,
А об избе и всходах посевных.
Но только б мне в историю не впасть, —
Невежда я. Однако от неё
Мне всё-таки достался ямб и всадник,
Чьих медных глаз не выест вороньё.
Теперь и змей не тот, и конь, и власть,
И втоптан в грязь Парашин палисадник.

Т
Тревожно тлеет за окном закат,
Заречный жар его не слишком пылок,
Его холмы и поймы зеленят, —
Под ним почти поленовский пейзаж
Подпорчен чёрным грифелем глушилок,
Но на коротких волнах наш этаж
И не качался, — в баре нарасхват
Забвенье, а веселие Руси
Сберёг начальству сауны предбанник,
А я задумалась, нащупав Би-би-си,
Над русской славой, а вернее, над
Твоей формулировкою, изгнанник.

У
Уж так ли жалок странник мне? Я слух
Расширю, да и раковины слуха
От адской накипи очищу. У старух,
Прямолинейностью подобных мне,
При мелкой мысли есть величье духа.
Пускай глушилки — на любой волне!
Изгнанника вполне земная речь
Ветвистым облаком плывёт издалека
В эфирные владения державы,
Чтоб воздух напоить и чтобы втечь
В таинственную реку языка —
В единственный источник русской славы.

Ф
Фактически я здесь девятый день
Живу, никчёмным занимаясь делом:
Дышу душой, а надо бы, да лень,
На берегу, который нынче сух,
Надев купальник, подышать и телом.
...Вчера был дождь. И напрягая слух,
Сквозь надоедливую дребедень
Эклогу слушала и невзначай
Нарушила я строфику ступени,
А в ней, хоть малый камешек задень...
Суровый Липкин, друг мой, не серчай,
Когда увидишь это преступленье!

Х
Хорошая моя, ты всё лежишь,
Листвой и цветом собственным увита,
И трупным запахом ты не смердишь,
Да и кора твоя, черёмуха, тепла,
Ты, может, спать легла, а не убита?
А может быть, древесные тела
Не расстаются с душами, и лишь
Поэтому загробной жизни нет
У дерева? Что ждёт меня в том мире,
Коль так я обожаю этот свет,
Где соловей поёт, где даже тишь,
И даже я притрагиваюсь к лире?

Ц
Целую письма и сжигаю их
На всякий случай, чтобы не достались
Они глазам гонителей моих.
Сжигаю письма от того, кто мне
Дороже жизни, хоть и не венчались,
Целую и сжигаю их в огне
Костра дрожащего среди кустов лесных,
Сжигаю, — ведь и ангел мой гоним!
И письма, в свитки чёрные свиваясь,
На пепел распадаются и дым.
О письма, из предчувствий ли дурных
Сжигаю вас? Чего я опасаюсь?

Ч
Число тридцатое, по-чёрному народ
Сегодня пьёт, — кто в номерах, кто в баре.
В последний раз спиртное продаёт
Буфетчица. Сосед по этажу
Уже портвейн вливает в рот гитаре.
И я в его компании сижу
(Ужель и в этой я семье — урод?)
Я тоже пью, хоть двадцать лет — ни-ни...
Зациклилась на злободневной теме...
А за окном — лиловые огни, —
Простор широкий осветив, цветёт —
Сирень цветёт, как не цвела в Эдеме.

Ш
Широк простор имперский и надзор
Над ним жесток. Лишь стадо бед надзора,
Вперяя в мир непостижимый взор,
Мычит и запивает луг рекой
Вблизи черно-белеющего бора, —
И колер стада в точности такой,
С той разницей, что на боках узор
Куда крупней, чем на стволах берёз.
Вас мучают ли думы об убое?
Но повисает каждый мой вопрос
Ущербным месяцем с недавних пор
И в зеркало глядится голубое.

Щ
Щербатый месяц с тучкой под губой
Ответа ждёт из глубины предмета,
Не зная, что вопрос почти любой,
Который в вечном воздухе повис,
Сильнее и трагичнее ответа.
Вот, например, что сделал бы Нарцисс,
Нарцисс, возлюбленный самим собой,
Когда, глядясь в зеркальное русло,
Вдруг обнаружил бы своё уродство?
Молчи, моё Святое ремесло,
Скрывай, что видишь меж твоей рабой
И обезумевшим Нарциссом сходство!

Э
Этаж уже пустует. Наш заезд
В автобусах. А я в дежурку шмотки
Снесла. Куда спешить из этих мест,
Где и лягушечья капелла хороша?
Нет, к опрокинутой спущусь я лодке:
Дежурит нынче добрая душа, —
Любовь Ивановна мне плеши не проест
За то, что я с отбытьем задержусь,
К тому же ей и ключ от номерочка
Сдала моя соседка. Я прощусь,
Не торопясь со всем, что есть окрест,
Прощусь, словно с душою оболочка.

Ю
Юродивая ты, да и ханжа, —
У неудачниц это совместимо, —
Кусочек слова с красного ножа
Истории жуёшь, как та овца
Траву... И жалуясь, что властью ты гонима,
Живёшь, опалой втайне дорожа!
Но что это? Два дюжих молодца
Идут сюда, изображая пьянь,
Но узнаёшь опричников походку, —
Нет между вымыслом и правдой рубежа!
Безлюден берег! Дело твоё дрянь!
Хоть явь, хоть бред, а книжку сунь под лодку.

Я
"Я стал рыбалить около восьми,
Придвинул лодку, да нашёл находку,
Мне б нуль внимания, а я возьми
Да и раскрой, — и ну пошёл читать.
Всё складно. Но понятно лишь про водку, —
Закладывала крепенько, видать.
Была б тверёзой — не было б возни.
Оставила бы адрес, телефон
Заместо соловьёв, хвостов да петель.
Учтите, весь заезд — двенадцать дён!
Так что исчезну я, как и возник,
Я отдыхающий, а не свидетель".

Я вышла в сон и поняла, что он —
Не что иное, как изнанка яви.
Три времени отображает сон
В зерцалах троестворчатых своих, —
Сей триптих Вечности в космической оправе
Не удаляет мёртвых от живых,
И за ненадобностью сокращён
Харон — к чему такая единица
В раздутых штатах похорон-бюро? —
Особенно в системе, где урон —
Есть прибыль для идеи, но перо
Ущербного прибытка сторонится.

Я
Я вздрогнула, увы, не от звонка:
С рекой прощалась, изо рта которой
Торчали врозь два красных языка:
Один язык для совести, другой —
Был явно предназначен для конторы, —
То как сургуч твердел он над рекой,
То извивался гибче червяка,
А первый — в язвах всех людских судьбин —
Подобен был кровоточащей ране.
Как только заговаривал один,
Другой, не медля, русская река
Вбирала всеми мышцами гортани.

Ю
Юродивая обманула всех:
На берег вышла противоположный
И по ступеням устремилась вверх,
Забыв о лодке, тащит на спине
Речные травы как рюкзак дорожный,
Изодранный корягою на дне.
Ещё наяды булькающий смех
Течёт пузырчато из пропасти ушной,
Напоминая слюни причитанья,
А водорослей лохмы за спиной
Смыкаются, чтоб не было прорех,
И обретают крыльев очертанья.

Э
Этаж на этаже вдоль берегов,
Деревьев ярусы и туч лиловых ярус,
Над ними звёзды — тёзки тех богов,
Что населяют и сейчас Олимп.
Прощай, земля, пансионат, "Икарус",
Алеющий в аллее летних лип!
За то, что тысяч пять тому веков
Была голубкой, мне соткал Морфей
Из водорослей крылышки, а кстати,
Я правнучка того из сизарей,
Кто в клюве благовест оливковых листков
Ковчегу притащил на Арарате.

Щ
Щербатый месяц превращён в ответ:
Быть и не быть в одно и то же время!
Где нет вопроса — там и горя нет,
И нет горба, — лишь тучка под стопой
У месяца (кому свой горб не бремя?)
О восклицательный, мне весело с тобой!
И от ресниц я слёзы поздних лет
Отодрала, — летят и в первый раз
Звенят солёные ледышки звёздным массам:
"Мы есть и в то же время нету нас!"
Сей парадокс пока ещё скелет,
Но обрастёт он виноградным мясом.

Ш
Широк простор небес, но снова в глубь
Зеркал гляжу... Приходит муза Клио
С эпическою складкой возле губ
И вместо свитка зеркало не зря
С собой взяла, — вот, усмехаясь криво,
В него глядится, как бы говоря,
Что тот наивен, ежели не глуп,
Кто подбивает всем событиям итог,
А душу и не числит за событье.
Меж тем душа — Истории исток...
О Клио, и невежду приголубь, —
Не летопись я клянчу, а наитье!

Ч
Число осеннее. С ладони Дионис,
Сочтя меня за шарик винограда,
В давильню сдунул, дескать — раздавись
И стань прозрачной капелькой вина!
Уже не ободрит меня наяда,
Давильни дно страшней речного дна.
Но светит — восклицательный: крепись!
Карабкайся по глиняной стене!
Ведь есть в тебе сопротивленье давке!
Ведь не осталась разбухать на дне,
Ведь выбралась и устремилась ввысь!
Ты, ягодка, не из фантазий Кафки!

Ц
Целую землю и Алкесты след:
Царица, неужель тебе не ясно,
Что любит не тебя твой муж Адмет,
А лишь твою великую любовь, —
Чтоб жизнь его продлить, ты умереть согласна,
На что не согласилась и свекровь!
Краса Фессалии смеётся мне в ответ:
Я не случайным гостем спасена,
Мне Бог его послал любви во имя!
Волос Алкесты медная волна
И глаз зелёных виноградный свет
Темнеют и становятся моими.

Х
Хорошая моя, да ты жива!
Христовой стала ты, черёмуха, невестой.
"Мы есть и нет нас" — это не слова!
Звезда падучая сожгла мои крыла,
В ту бросила ладонь, чтоб не Алкестой,
Не птицей — виноградиной была.
И мне бы в скит уйти на Покрова!
Меня, что кошку, бросил в эти дни
Мой ангел, мой гордец, в чьём сердце смута,
Чьи письма я сожгла... Но вот они!
Целы все до единого, но — два
Никак не распечатать почему-то!

Ф
Фактически, я — кошка на холсте
Во "Благовещенье" Лоренцо Лотто,
Архангел здесь с цветущей вестью о Христе,
Хозяйка ж молится ладонями вперёд,
Как бы от глаз отталкивая что-то,
И вестнику навстречу не встаёт
С колен. Ужель распятым на кресте
Внезапно видит будущая Мать
Родное чадо, Господа-младенца!
...И кошку ты пригрел, — то благодать
Сошла к тебе в житейской суете,
Доселе мне не снившийся Лоренцо!

У
Уж так ли жалок странник? Одиссей
Ещё вернётся! Нет, то современный
Овидий рвётся к родине своей:
Взаимозаменяемы вполне
Герои и моря (лишь неизменны
Ковчег и Кормчий). И в нью-йоркском сне,
Космических достигнув скоростей,
Пласты эпох меняются легко
Местами и меняют атмосферу, —
И до Итаки столь же далеко
И столь же близко, как до якорных цепей
Васильевского острова, к примеру.

Т
Тревожно блещут искорки надежд
На возрожденье сеющего смерда, —
Мир в пестряди прабабкиных одежд!
Да это ж снег на мартовских полях
Так радужно засеян спектром света!
Свет-Сеятель, в окрестных деревнях
Лишь ты мне встретился! Поверх оконных вежд
Везде — крест-накрест доски... И зерном
Засеять почву здешнюю сумеешь!
Свет-Сеятель! Ты милосердным днём
Ниспослан мне. Надежда, видно, вещь
Неугасимая. И Слово ты посеешь!

С
Словесность наша продолжает цвесть!
Друг друга опыляя, но и розно
Живут на Диве-Древе верба-весть,
Полынь-былина, кактус-авангард,
Романтик-мак, классическая роза,
Слегка охрипший колокольчик-бард,
Подсолнух, чья одическая лесть
Невинна, Иван-чай-обериут
И я — сентиментальная мимоза,
И счастья цвесть у нас не отберут
Ни власть, ни змей, ни саранча, которой несть
Числа, — её растит официоза.

Р
Растить бы смену... Но как на беду
Влачу лохмотья пёстрых сновидений
Вверх по ступеням: в нищенском саду
Я — вроде дачницы. Гляжу — и здесь висит
Первопричина всех грехопадений —
Антоновка. Мне Змий нанёс визит
И искушает: если я войду
С моим скитальцем в тот престижный сад,
Откуда мы ушли во имя Слова,
То кончится здесь мой абсурдный ад, —
Хвосты и петли... И мечусь в бреду,
Страшась и радуясь, что согрешу я снова.

П
Порядок есть во сне да и режим
Нагрева ада. Вижу сон соседки:
Из костромской деревни в стольный Рим,
Хоть и изъят из жизни Юрьев День,
Спешила после сельской семилетки
За паспортом — мечтой всех деревень,
Чей серп от молота не отторжим
На гербе. И беглянку ждал успех:
Ей выхлопотал документ с пропиской
И дал в общаге койку вредный цех,
Где нас кроят, а мебель мы кроим,
И просыпаемся, чтоб съесть пюре с сосиской!

О
О мстительности космоса доклад
С телеэкрана излучал Юпитер,
Слова пылали и мерцали — в лад
Меркурий, Орион, Сатурн и Марс.
Стерильным облаком докладчик губы вытер,
Уверенный в поддержке звёздных масс,
А массы, как в давильне виноград,
Толкутся в длинной гуще череды
За водкой — как-никак, а год-то Новый!
И слёзы свет Рождественской Звезды
Льёт на бурлящий в очереди Град
Да и на снежные пелёночки Христовы.

Н
Но нет, не дятел — я сошла с ума-
По крыше, как по барабанной коже
Двумя сосульками стучу: возьми, тюрьма,
Меня и в лагерь брось заместо той,
Что праведней меня да и моложе,
И мнится мне каштановой свечой!
Меня пусть гасит потьменская тьма!..
Обреет наголо, как обстругает брус!
Пусть вместо той согнусь от боли в почке,
Крамольной лирой отгоняя гнус!
Меня возьми, — ведь я прошусь сама
Заместо той, что мне годится в дочки.

М
Меж тем я в здравом разуме, не то б
Меня бы обессонил сон вчерашний,
А я, дремотный чувствуя озноб,
Отнюдь не в бой впадаю, а в покой,
В свой мелкохлопотный, в свой быт домашний:
Левша с рожденья, левою рукой
В бордовый борщ крошу сухой укроп
И "Вихрь" включаю, чтобы пылесос
Сплотил живую пыль и неживую,
Да цвет каштана и сквозь пыль пророс!
Кричу то ли в подушку, то ль в сугроб:
Я существую и не существую!

Л
Легко сказать: я есть и нет меня —
Так совесть убаюкаешь в два счёта!
То посредине заметеленного дня
Язык восстал, как пламень изо льда,
И прав язык. Но мне мешает что-то
Сгореть (хотя и время) со стыда.
Ах, да! Ведь я сегодня — головня,
Старуха в чёрном с пепельной тесьмой.
Но смладу злой или безмозглой дылдой
Я не была, не ослепляясь тьмой,
Не мстилась дланью мне горийская клешня,
Но не была и я святой Касильдой!

К
Какая ночь! Как жалостлива дочь
Свирепого правителя в Толедо!
Чтоб христианам хоть едой помочь,
По лесенке спешит в тюремный мрак,
Шуршаньем юбки, звяканьем браслета
Гяурам подаёт условный знак
И в эту ночь. Однако в эту ночь
Её застиг отец, а он свиреп!
Касильда застывает на приступке,
Пытаясь молча ужас превозмочь, —
Но в розы чайные преобразился хлеб
В парчовом подоле испанской юбки.

Й
И краткое, и воющее Ы,
И твердый знак, и, к сожаленью, мягкий
Искать не станем в этой книжке мы, —
Они забились в щели меж зеркал
Трехстворчатых и превратились в маки
Той дрёмы, в коей верно упрекал
Меня язык, восставший из зимы.
И впрямь себе я мнилась головнёй
В дурманно-романтической дремоте.
Везёт таким, кто болью головной
Отделавшись от призрака тюрьмы,
Орёт: "Я есмь и несть меня в природе!"

И
И мне везёт: юродивой ханже
Семь лет справляют! Мы проводим лето
В безлюдной, турками порушенной Шуше,
Где что ни дом — то каменный скелет,
Я куклу нянчу в пустоте скелета,
А папа прячет жизнь и партбилет.
Белеет брынза на пятнистом лаваше,
Овечка жарится на примусном огне,
И мама арии поёт из опер,
Мелькает бабочкой цирюльник Бомарше...
Молчат меж балок звёзды... О резне
Лишь виноград вопит меж серых рёбер.

З
За окнами ты пела, я спала
В своём оцепененье безголосом,
Пока ты пела, пряжу я пряла,
О подзеркальный опершись костыль,
Из пыли, плотно сбитой пылесосом, —
Вселенская и комнатная пыль,
Как с той овечки шерсть, была тепла.
О чём ты пела, глупая капель?
Я на поступки больше не пригодна,
Но волю дам я пыли, — пусть хоть в щель
Оконную летит, хоть в зеркала,
И пусть живёт, и пусть поёт, что пыль свободна!

Ж
Жива и пыль, и память, и во сне
Она пророчица, она — Кассандра.
И я осталась с ней наедине
И соль целую безутешных глаз:
Все верили тебе, моя касатка,
И только притворялись, как сейчас
Мы притворяемся по слабине,
Что мы тебе не верим. Рабский дух
Боится правды, — такова житуха.
Кассандра-память рассуждает вслух:
Погибнете не в ядерной войне,
Погибель ждёт вас на развилке духа.

Е
Едва ли правда, что в бурде спиртной
Расея ищет способа забыться,
Лукавит на развилке роковой:
Ей память — к выпивке солёный огурец, —
Пусть и стакан, и огурец двоится,
И рёбра гнёзд, и месяца творец, —
Тогда понятно, что язык родной,
Как всё вокруг, двоится от вина!
О Господи, — молюсь я в сновиденье, —
На нас самораспятия вина!
Наш крест остроконечный и стальной!
Но смилуйся и дай нам Воскресенье!

Д
Давно не снился мне такой апрель,
Где я не муха в первой паутине,
А та блаженная виолончель,
Которая исполнила вчера
Концерт-Молитву — ля мажор Тартини,
В редчайшие молюсь я вечера,
Но давеча (благодаря свече ль,
Что позабыл задуть транжира-сон?)
Молилась я. Не отошли ещё от боли
И струны, и смычок мой напряжён,
А в скудном сердце — и ступенчатая трель
Соловушки, и предпасхальный звон,
И даже пыль, поющая о воле!

Г
Гнездо моё. В него тащу слова
Из разных гнёзд. Словес кровосмешенье
Не страшно нам как рифма, что слаба:
Высокий слог и сленг полублатной
Сливаясь, не сулят нам вырожденья.
Но те два языка из глубины речной —
И есть развилка Духа! И со лба
Течёт предсмертный пот, предсмертный страх:
Народ наш погибает, говорящий
На двух различных русских языках!
А на гнездо — то ли фонарь, то ли сова
Нацеливает свой янтарь горящий.

В
Впервые с Янусом пьём кофе. Это — гость
Тот самый, что у лифта обувь скинул,
Бог входа-выхода конторе бросил кость,
А мне с той кости копию принёс, —
Он там и тут возник и мигом сгинул.
Брюнет он — справа, слева — альбинос:
"Быть и не быть решили? Это ж гвоздь
Всей жизненной программы! Я — не Бог,
Мы все двулики, да и двуязыки.
Я есть народ! И я без правды изнемог,
Есть и во мне и молодость, и злость,
Да хлеба хочется и на десерт клубники!"

Б
Бывает и на грёзу перерыв,
Как на обед. Сбылось: и мчатся кони,
Смог выхлопной копытами изрыв
Над транспортной и пешею толпой,
И лебедь, воскресая, на фронтоне
Коленку левую бьёт правою стопой,
И пляшет солнце в темной бронзе грив,
Летит квадрига в клеверный район,
На луг, где Руза, а быть может, Лета,
Куда я канула, откуда вышла в сон, —
Сдать рукопись, а не возьмут — архив
Всё ж завести, хоть и позорно это!

А
А может быть, я всё же умерла,
И позабыли в похоронной спешке
Завесить роковые зеркала
Трёхстворчатые (попросту — трельяж).
Не только Жизнь горазда на насмешки,
И наша Смерть горазда на кураж:
Всю душу раздевая догола,
То окрыляет, то вселяет в холст...
Текущую, грядущую, былую
Явь вывернула, где петля и хвост
Друг друга стоят... Здесь я иль ушла,
Прости нас, Господи, и славься! Аллилуйя!

В свете войны маскировочно-жёстком
Тот, кто подыгрывал ей на трёхрядке
И привыкал к наглазным полоскам,
Тот, кого девочка без оглядки

К морю, покрытому масляным лоском,
С чёрного хода выводит, чтоб сладкий
Вечер глотнул, — вдруг прижал её к доскам
Около морга, и, как в лихорадке,

Ищет он тесной матроски вырез,
Но повезло ей — с топориком вылез
Спавший в гробу санитар-алкоголик:

"Олух безглазый, она ж малолетка!"
...В детстве бывало мне горько, но редко.
Мне и мой нынешний жребий не горек.

Мне и мой нынешний жребий не горек,
Всё относительно в полном ажуре,
Божьи коровки обжили мой столик
При низкоградусной температуре,

И хоть мороз на Московщине стоек,
Муха местечко нашла в абажуре,
А почему я не в литературе —
В этом пускай разберётся историк.

Мне ж недосуг. Вопрошаю эпиграф:
"Гордость и робость — родные сёстры,
Как, без игры, — оказалась я в играх,

В братстве, как выяснилось, бутафорском?"
Поздно кусать локоточек свой острый,
Память, оставшаяся подростком!

Память осталась вечным подростком, —
Гордой, рассеянной, робкой осталась,
С голосом, треснувшим в зданье громоздком,
Мне сорок лет моя память казалась

Слепком былого, иль отголоском,
Или резонно вполне представлялась
Будущей жизни беглым наброском, —
Память живым существом оказалась.

Верит, что в жизни — на каждом этапе
В формах и красках содеяны чары.
Что ж она вышла в соломенной шляпе

В стужу Москвы и, взбежав на бугорик
Снежный, глядит сквозь встречные фары:
Я ли вхожу в олеандровый дворик?

Я ли вхожу в госпитальный дворик,
Чтоб полялякать с чудным санитаром?
Он же и слесарь, и плотник, и дворник.
Стружку отмёл и дохнул перегаром:

"Душу имел я, а нынче — топорик,
Образ имел я — истратил по нарам.
Был и кулак, и штрафник твой Егорик,
Смыл я пятно с себя не скипидаром, —

Так и живу с осколком в утробе.
Доченька! Сколько мы дров нарубили!
Пули свои на себя ж изводили

Много годов: вот и драп целым войском,
Вот и спиртуюсь, ночуя во гробе,
В городе нефти, в тылу приморском".

В городе нефти, в тылу приморском
Госпиталь близко и к церкви, и к дому.
Девичья Башня над перекрёстком
Многоязычным укутана в дрёму.

Я же из церкви, заплаканной воском,
К морю иду, от мазута цветному,
И застываю перед киоском:
Всё же куплю газировку слепому!

Значится в списках разве у Бога
Эта бутылка с пузырчатой влагой.
К морю спиною в район недостроек

Мчусь, оскорблённая тем бедолагой,
Да, я лечу в оперенье убогом —
В тесной матроске, в туфлях без набоек.

В тесной матроске, в туфлях без набоек
Всё же я встречу нашу победу, —
Даром ли из обнищалых помоек
Солнце встаёт и голодному бреду

Дарит кулёк золотящихся слоек!
Всё ещё ждёт меня, непоседу, —
И общежитье, и зыбкость попоек,
Где подкрепляет рифма беседу.

Это — реально. Но сколь утопична
Книжная мысль — услыхать на столичной
Почве (в понятии старомосковском)

Шум стихотворства и колокол братства!
...Ну, а пока надо с духом собраться
Девочке в зале консерваторском.

Девочка пела в консерваторском
Зданье, чью внутреннюю отделку
Остановила война, но к подмосткам
Козлы приставлены, чтоб хоть побелку

Кое-как сделать. А в свете неброском
Лица, попавшие в переделку,
Скрыты бинтами... В окопе отцовском
Легче ей пелось бы под перестрелку,

Чем под хлопки, — только руки и видно.
Глядя на них, ей и больно и стыдно:
Сердце привыкнуть ещё не успело,

Сердце на 118 долек
Здесь разрывалось, — девочка пела
В зале на 118 коек.

В зале на 118 коек,
Где резонанс — отнюдь не подарок,
Где вперемешку и нытик и стоик,
Где, на подхвате у санитарок,

У медсестричек и судомоек,
Где под диктовку пишу без помарок
Письма без всяких идейных надстроек,
Не выходящие, впрочем, из рамок,

Я прижилась. Я забросила книжки,
Пятый забросила, вольному — воля,
Яблоне — яблоки, ёлочке — шишки,

Да и в какой я узнала бы школе
Сущую правду: у нас, как ни странно,
Что ни лицо, то закрытая рана.

Что ни лицо, то закрытая рана
В сон и сегодня глядит издалече:
В марле плотнее морского тумана —
Щели для зренья, дыханья и речи:

"Дочка, достань табачку из кармана
Да закрути самокрутку покрепче...
Двину из вашего Азербайджана,
Только куда? Не признают при встрече..."

Лучше заглядывать в окна к Макбету,
Чем в эту чистую прорубь для зренья
Страхом взлелеянного поколенья.

Вздрогну, проснусь, закурю сигарету,
Бинт размотать — что версту за верстою...
Что моя жизнь перед этой бедою?

Что моя жизнь? Что назвать мне бедою?
Божьи коровки в моём жилище,
В дарственном столике с ножкой витою,
В письмах, в тетрадках, в бумаге писчей

Зажили жизнью своей непростою,
То ли духовной питаясь пищей,
То ли иной пробавляясь едою, —
Много ли надо братии нищей?

Нынче лишь с нею да с памятью знаюсь.
Я, заражённая совестью, каюсь,
В каждом ответную вижу совесть.

В тёртой компашке, такой знаменитой,
Я — откровенная дурочка, то есть
Только моё здесь лицо открыто.

Только моё здесь лицо открыто,
Да и лицо гармониста-солдата:
В битве прошито, в тылу перешито,
Ну, а каким оно было когда-то,

Даже зеркальным осколком забыто.
Вижу глаза без повязки помятой.
Пей, говорю, газировку, Никита!
Но что слепые глаза виновато

Могут смотреть, — так меня поражает,
Что разревелась, а он утешает
То ли растерянно, то ли сердито:

"Что ты, певунья, разводишь слякоть,
Думать не надо, нельзя и плакать,
Пуля не ранит, не будешь убита!"

Пуля не ранит, не буду убита,
Памяти мнится иная расправа.
Память на карту глядит деловито,
Пальцем обводит места лесосплава,

Тычется в "химию" ссыльного быта,
Где — есть надежда — напишет держава
На несгибаемом теле гранита:
"Павшим за Родину вечная слава!"

Что ж, я легко соберу узелочек!
Мне — что голубке под сводом ковчега —
Нужды нет, близко ль, далёко ль до брега.

И на этапе смогу невозбранно
Вслушаться, как в предпоследний разочек
Ломко звенит колокольчик сопрано.

Ломко звенит колокольчик сопрано,
В третьей октаве дрожит он впервые,
Всё уже поздно, поскольку рано
Голосу лезть на верха роковые.

Девочка, это не Жизни Осанна —
Славит кантата Оспу России,
Завтра на музыке Хачатуряна
Связки порвутся голосовые!

Это с дороги голосом хриплым
Память моя окликает былое.
Нет, не с дороги, я всё же в столице!

Скоро весна. Скоро к ёлочным иглам
Верба прильнёт, и светло распушится
Утро туманное, утро седое.

Утро туманное, утро седое,
Сорок лет минуло, как не бывало!
Утро, я вовсе не лицевое
Нынче ранение разбинтовала,

Я размотала еле живое
Сердце моё у того перевала,
Где начинается внебытовое
Время без всякого интервала

Меж госпитальным и ангельским пеньем...
Утро! Привыкший к объедкам, обноскам,
Странник прошёл, опираясь на посох.

Кто же Он? Кровь на ногах Его босых
Рдеет надеждой и цветом весенним
В свете войны маскировочно-жёстком.

В свете войны маскировочно-жёстком
Мне и мой нынешний жребий не горек.
Память осталась вечным подростком, —
Я ли вхожу в олеандровый дворик?

В городе нефти, в тылу приморском,
В тесной матроске, в туфлях без набоек,
Девочка пела в консерваторском
Зале на 118 коек.

Что ни лицо, то закрытая рана.
Что моя жизнь перед этой бедою?
Только моё здесь лицо открыто, —

Пуля не ранит, не буду убита!
Ломко звенит колокольчик сопрано:
"Утро туманное, утро седое..."